Или новые сведения о человеке 5 страница

История

Я и проснулся не помня. Вышел в раннее утро. Солнце сияло. Блистали капельки на ветках. Курилась трава. Еще яростнее, чем в большинстве случаев, щебетало птичье царство.

Тащил мушью тушу муравей.

Сотрудница Н. стаскивала клетки с чердака.

Все было на месте, прошлый эдем. Лишь как будто бы еще голубее небо, еще желтее песок. Однако утро показалось мне неискренним: оно прикинулось утром. Я искал примет измены — не обнаружил.

Оно делало вид, что не помнило, посмеивалось над ревнивцем.

С кривой усмешкой попытался я так же верно сложить персты и перекреститься — рука не встала, я снова не помнил как. «До тех пор пока гром не грянет, мужик не перекрестится». Хоть эта радость не поменяла мне: в очередной раз обомлеть от точности языка. Хмурый врач прошел мимо меня с помазком в руке, возвратился.

— Я всю ночь думал о отечественном беседе, — сообщил он. — Я поразмыслил, что нет ничего беднее, чем богатое воображение. Оно гипнотизирует обладателя яркостью первой же, в большинстве случаев, самой очевидной и примитивной картины. Пессимистический взор, по той же природе, как бы более убедителен.p

Мы не можем убедиться в какое количество-нибудь на большом растоянии идущих следствиях и причинах на своем опыте, мы не дождемся результатов собственного опыта в течении собственной одной жизни… Таков человеческий век — он не равен ни истории, ни жизни.Или новые сведения о человеке 5 страница Еще одна опора для пессимизма, его второй глаз.

Оптимизм постоянно покажется человеку молодому и честному неубедительным, вымученным, удачным либо продажным (каковым он сплошь и есть)… Но во всей данной игре неизменно запасен движение, которого мы не учитываем. Назовите его как угодно: отечественным ли неведением либо волей Всевышнего. Вы день назад обозвали человека паразитом, заведшимся в «запасе прочности» Почвы (ваши слова?), как в коже.

Я практически согласился с вами. Все это, возможно, и без того, но никто из нас неимеетвозможности не предположительно, не фантастично, а — фактически оценить размеры этого запаса. Это как в карты: да, дорога, да, казенный дом и, само собой разумеется, женщина… но- в то время, когда?

Время не названо. Не выяснив временную координату, возможно предположить что угодно, что-нибудь да совпадет. И в случае если мы не можем выяснить этого коэффициента «запаса», то не можем выяснить и прогресса и роли человека.

В равной степени как да и то, что человек не остановится и срубит сук, на котором сидит, топором прогресса, — в той же мере возможно предположить и вещь по смыслу обратную… Раз уж Почва отечественная все еще громадна и достаточна для жизни, то не есть ли ее катастрофическое уменьшение в отечественном сознании (коммуникация, информация и т. д.), ее разорение и вопиющее оголение также в отечественном сознании — только форма ее защиты, символ предостережения, сигнал, включенный большое количество раньше настоящей опасности, чтобы мы успели внять и успеть… Другими словами я считаю, что скорость отечественного представления об опасности — не пропорциональна настоящему положению Почвы, и в этом тогда, выражаясь в вашей терминологии, — «запас прочности» человека, гарантия успешного (снова от слова «успеть») обучения наглядностью прогресса; другими словами ускорение прогресса не через чур громадно, а велико, именно дабы успеть до трагедии. Возможно, совсем не так долго осталось ждать — выпускной класс, финиш среднего обучения человечества… постановка опыта в школьной лаборатории, фальшивый взрыв… искрит в кабинете физики, воняет из класса химии — не больше.

Я почему-то обиделся. Обиделся, что я — «юный» (не смотря на то, что и «честный»). Также мне старик. Года на два меня моложе.

В этот самый момент внезапно, повернувшись, дошла и идея. Идея о том, что отечественное представление о действительности может оказаться стремительнее действительности, что в этом — залог, в данной высокой реакции… эта идея показалась мне новой, не обращая внимания на ее жизнеутверждающий суть. Практический опыт заставлял меня криво усмехаться: я ли не свидетель, что люди не обучаются ничему, что им хоть кол на голове теши… Но — «неизменно имеется в запасе движение…» — так он сообщил… Данный движение мне нравился.

Утро было прелестным. Если оно и прикидывалось, то это получалось у него значительно лучше, чем в действительности. Я вышел к ловушке… Еще не просохшие ее сети, отяжелев, провисали крутыми кривыми.

В самой узкой ее части был последний приемник, где томились пернатые узники. Их было не так много: две либо три воробьиных… Я услышал за плечом пара необычный, незнакомый, но отчетливый хохот. Словно бы ко мне подошел прокуренный, небритый, малость сумасшедший старик… Откуда бы тут такому?.. Посмотрел назад на… Никого. Было нужно мне на всякий случай пожать плечами. Тогда оттуда же тот же старик, дразнясь, четко каркнул.

Я посмотрел назад гневно и заметил Клару.

Она заняла эргономичное, просторное место на нетолстом и нетонком суку и удобно следила за мной и за ловушкой. Заметив, что я ее заметил, она повела себя более чем необычно: клекотно, взахлеб раскаркалась, — карканье это, по прошлой нелепой ассоциации, напоминало смех; захлебнувшись, она перевернулась на ветке, покачалась вниз головой, подкаркивая; после этого, умело возвратившись в прошлое положение, опять разразилась порывистым карканьем, от восхищения маша крыльями и нетерпеливо переступая, но вовсе не планируя взлететь.

Я осмотрел себя: чем я имел возможность позвать такое ее поведение? — это было нелепо, это был не я… Я внимательнее проследил ее взгляд — и только тогда заметил среди ловушки мечущуюся громадную птицу. Линия ее знает кто это была так скоро она металась: совка, сойка, кукушка? Не сорока… птица не меньше Клары.

Она угодила в ловушку, металась в отыскивании выхода и, неизбежно ткнувшись в сетку, шарахалась и спускалась глубже и ближе к тому окончательному приемнику, у которого замечали мы с Кларой. Выход так же, как и прежде был ближе к пленнице, чем финиш ловушки, и он был обширно раскрыт в отличие от быстро сужающегося горла ловушки, — но птица, как ни сопротивлялась, подвигалась только вглубь. «Необычно, — поразмыслил я за нее, поскольку тебе на данный момент несложнее вылететь, чем влететь…» Клара искаркалась вовсю.

И это не было сочувствием либо призывом. Это так же, как и прежде напоминало хохот. Она переворачивалась, раскачивалась вниз головою, как «ой, не могу!..», и опять восторженно и счастливо захлебывалась как бы смехом. Внезапно я осознал, что смех это и был.

Никакого сомнения.

Помнится, я расспрашивал доктора о эмоции юмора у зверей… я взял сейчас ответ. Кларе было невыносимо смешно: в ловушку попала птица, равная ей. Я уже сказал: такое случается достаточно редко — большие птицы умнее и знают ловушку. Была, само собой разумеется, и часть жестокости, низкого торжества (не я!) в Кларином хохоте.

Но это был как раз хохот. «Экая дура! карр! — смеялась Клара. — Такая громадная! Карр-карр!

И такая дура! Кр-р…» Может, ей в самом деле была так поразительна глупость громадной птицы, что и личного торжества никакого не было. Дур-ра!

…Как мне было не посмеяться над собою, еще более большим существом!..

За труд под солнцем бывает и воздаяние. Не нужно ни недооценивать, ни переоценивать его размеров. направляться — благодарить.

До тех пор пока я корпел над беседами двух перипатетиков, и сам что-то осознал. Это само по себе оправдание моим попыткам. К тому же я был вознагражден двумя маленькими историями, каковые всецело перекрывают мой текст, и мне думается, что историям этим было бы тяжелее меня отыскать, не напиши я все это.

Может, я бы не так восхитился ими, не имей к ним сам некоего отношения.

Одна история — классика дзен-буддизма:

«Ученики собрались под деревом и ожидали учителя. В то время, когда он приблизился, в ветвях запела птичка. Преподаватель замер, вслушиваясь, — прислушались и ученики. В то время, когда птичка спела собственную недлинную песню, преподаватель сообщил:

— Проповедь окончена.

И отправился назад».

Другую историю сочинила первоклассница Юлия (я встречал мало людей, каковые с тою же точностью и скоростью, а основное, естественной легкостью, как она, высказывали в слове самые узкие отношения). Эту историю она сочинила от мужского лица (по соображениям стиля, нужно полагать…).

Вот дословно:

«День назад к нам на студию приходил чужестранец. Он большое количество говорил забавных историй, но мы его не осознавали. К счастью, с ним был переводчик.

Он растолковал нам, что чужестранец говорил о сороках и воронах.

Выясняется, эти птицы, такие похожие, мало знают друг друга».

В то время, когда я утром пришел к себе, то поразмыслил: «Как необычно. Мы так плохо понимали его, а он нам говорил именно об этом…»

1971,1975

ОТЕЧЕСТВЕННЫЙ ЧЕЛОВЕК В ХИВЕ,

Либо Обоснованная ревность

Суть всего этого содержится в том, что не редкость такое время, в то время, когда что-то будет в состоянии небытия, потому что материя и время предшествуют всему тому, существование чего имеет начало во времени…

Авиценна. «Книга спасения»

ОТ АВТОРА

Прекрасно придумывать то, что было, но нереально сочинить то, чего не было. История отечественная будет несложна. Она будет о том, как человек напрасно уехал, но своевременно возвратился.

Нам смогут заявить, что это — дело каждого и не имеет общего значения… Вправду, так заведено: придавать неспециализированное значение вещам, в большинстве случаев не имеющим места в жизни каждого, но характерное каждому — полагать частным случаем и не неспециализированным делом. И слава всевышнему. Одни пишут, а другие — живут.

Мы с этим согласны.

Поразительно незачем об этом писать. Ну, прилетели вы кроме того, скажем, в самую Хиву — где в ней что написано? То, что мне нужно написать о ней, никак не в ней, а во мне.

Для чего же возить то, что и без того во мне, в такую далекую и напрасную Хиву, с тем дабы это же и написать?

Бухгалтерия — вот муза дальних странствий! Амур Задаток, поражающий нас стрелою отчета…

Итак, мы легко вынуждены поведать тут историю в том, как человек в первый раз в жизни внял внутреннему голосу, отказавшись слушать голос рассудка, — да и то чуть успел. И, будучи вынуждены и, как неизменно, не зная, с какого именно начала начать, мы в который раз убеждаемся, что самая верная последовательность — та, которая была, по причине того, что второй не было.

Итак, сперва о том, кто отправился в Хиву, а позже уже о Хиве… Потому, что повествование от «я» делает нелепой такую постановку вопроса, мы охарактеризуем состояние самого себя, планирующего в Хиву, пара косвенно…

Итак, поболтаем о времени, по причине того, что о себе любой знает.

Итак, поболтаем о себе, по причине того, что время говорит само за себя.

I. ГОСТЬ

— Подлец! как ты посмел, дабы тебя предали?! — вскричал Дон Амико Живи.

Граф Нвелот. «Пироги печали»

Я обожал, я был любим… Невиданное счастье! Оно — не продолжалось. В ту же секунду я был охвачен тревогой, как пожаром.

Нет, никаких видимых туч… Но чем неосновательней, тем тревожней.

Не может быть более неустойчивого и необеспеченного положения, чем в то время, когда все прекрасно.

Раньше я был так легок на подъем!.. В любое время, в любую точку, в любую погоду — лишь предложите. «От Москвы до самых до окраин…» А сейчас — ужас. Я как будто бы застыл в позе, в которой меня настигло счастье, и сейчас опасаюсь шевельнуться, только бы ее не переменить.

И вот что я сейчас себе сообщу, прожив собственные годы: чему необходимо обучиться, так это — отказываться. Не был я легок на подъем — легко ни разу не отказался.

— Если ты ощущаешь, как что-то сопротивляется в тебе, топорщится и не желает никуда ехать, а желает оставаться вот тут, подле, что в крови гудит беспричинная тревога, не смотря на то, что душа еще зрит, а не подозревает, — не думай, что довольно глупо беспокоиться просто так: имеется тревога — будет и обстоятельство, а вот будет обстоятельство — то это уже и не тревога… Не думай, что не по-мужски принимать преждевременные меры, — оставайся-ка, брат, дома. — Так я себе сообщил. Безтолку!

Нет, ревность не бывает просто так! Хотя бы вследствие того что она и имеется обстоятельство.

И нелепо думать, что соперников нет. Имеется небо, погода, облачко какое-нибудь; имеется неожиданное, вдруг, красивое самочувствие инотелесного, чем ты, человека; имеется и другие соперники: к примеру, повязанный дивным тёмным фартуком сапожник с прозрачными серыми глазами, с цыганщиной в кудрях и страшной ухмылкой, что не заберёт с девочки денег за набойки; либо — грузины, обучившиеся отсутствию отечественных недочётов; имеется удачники, обучившиеся опыту твоих неудач и на фоне собственных достижений так удивившиеся собственному неполному телесному исчезновению, тому, что они еще что-то желают и смогут, что перед ними не устоять… по причине того, что — находись либо не находись перед ними — они осознают лишь так, что вы НЕ устояли, и пропрут пространство, неизменно остающееся для них безлюдным, как некая новинка бесконкурентно-опьяневшей техники — самодвижущийся забор.

Ах, данный тип! унизительно с ним бороться… Все-то он кличет стыкнуться в дворовом подвале, кажущемся ему дворцовым залом из-за отсутствия опыта в тупой принадлежности и открытом мире себе. Но — при чем тут твоя гордость? До тех пор пока ты ожидаешь хорошего соперника, тебя, высокомерно не придав тебе значения, победит недостойный.

Да, любя даму, помни о ней, помни того, что именно ты и полюбил в свое время: мало ли что произведет чувство живого на живого?

И твое время может стать не твоим… Ах, какой симптом! — и небо, и самочувствие, и облачко — целый тот мир, что прислуживал твоей любви, да и был ею, внезапно обретает ужасную самостоятельность, жёсткую и неприкосновенную, неподвластную отдельность, и ровно то, что прислуживало любви прислуживает и ревности!

‘ Вот еще одно рыцарское мысль: не через чур ли прекрасно мы о себе думаем? Получается, что мы лучше всех. Но, раз уж мы так полюбили, то не хорош ли отечественный предмет более хорошей участи?..

Бесенок статистики нанесет последний удар по моей личности: а что если я пишу раз в год, обожаю раз в семь лет и помираю один раз в жизни? По статистике жизнь дается человеку один раз — стоит ли так без шуток относиться к столь редкостному случаю?

«Хлопочешь ты, все хлопочешь, все к той бубновой рвешься, а между вами король трефовый, в ее сторону наблюдает, наподобие как папа, но не папа, глава, по-видимому, мешает он тебе, расстраивает какой-то твой замысел, какие-то у тебя тут дела, да, но, все для тебя мелочи, ты семеришь, а мысли у тебя о втором, ожидает тебя дорога, сперва маленькая — к ней, позже продолжительная — от нее; письмо видишь? будет тебе письмо, удар то ли уже был, но ты о нем не знаешь, то ли будет, но так, не удар, а заболевание неопасная, вот если бы вниз острием пика была, то совсем не хорошо, а так вверх, ну а позже — денежки возьмёшь, правда маленькие…»

Все так, все правда. Любопытно наблюдать на людей, которым гадают… Такая выдавленная из себя снисходительная усмешечка, надутость, окаменелость, а в что-то голенькое и беспомощное мечется: у каждого, оказывается, имеется что болит и имеется что никому нельзя показать да и то, что всем видно.

Вот и моя очередь подошла — мне гадают… Я сам себя так же вижу, как будто бы это я же, неосторожно прислонившись, застрял в дверном проеме — я уже прошел это опробование, меня отгадали — и сейчас на себя же быстроватыми взорами посматриваю и мстительно подмечаю неподвластные выражения моего надоевшего лица. Смотрите, как данный «я» все-таки улыбнулся, зная, что на данный момент улыбнётся! — и не избежал усмешки. Еще бы! «Ожидает тебя дорога» — также мне проницательность…

Да не ожидает она меня — езжу я по ней!

Какой дорогой, какой утерянный мир поднимается за устаревшим словарем гадалки! Так и видишь зимнее оконце, освещенное девичьим пением про догорай-лучину; кружево сумерек; заспанную теплоту времени, где проезжий — событие, случайный взор приводит к румянцу, а ожидание имеется обещание счастья, письмо — поворот судьбы, а дорога — потрясение судьбы. Ах, в те времена маятник у ходиков болтался просто так, для окончательного довольства судьбой: дескать, все у нас имеется, кроме того время.

Со временем на данный момент хуже. Его нет. Время на данный момент не редкость разве в аэропорту. В то время, когда самолет не летит.

А он снова не летит.

И как это я ничего не опасаюсь? Летать хотя бы… Обнаглел… Какой-то защитной заслонки в сознании не достаточно. Ничего не опасаюсь, не считая, нужно сообщить, того, что со мной в обязательном порядке случится.

Вот другие люди… В то время, когда я слышу, как они обсуждают замыслы и свои намерения: приобрести не приобрести, пойти не пойти, сообщить не сообщить, — в первую очередь делается светло, как они опасаются предпринять то, о чем говорят. Инстинктивный ужас перед любым начинанием показатель обычного человека. Время от времени я опасаюсь опоздать — но тогда начинаю поспевать и успеваю; быть может, еще самую малость, и я стану опасаться подниматься в атмосферу — но ни при каких обстоятельствах не буду я опасаться самолета вследствие того что на него возможно опоздать.

В этом моя неточность и в этом же мое несчастье. Я создан затевать и не продолжать ничего — это ли не бесстрашие? То ли дело люди — ужас для них и имеется соблазн.

Время, что ли, такое? Нужно бы его осознать… Потрясающее во всем сопротивление. Уж если вы попросите, кроме того самое простое, — это уж совершенно верно нет.

Но о чем вы кроме того помечтать не могли — это пожалуйста.

Дома, где жить, нет, а в Хиву, за счет бюджета, — пожалуйста. Как сообщила одна дорогая дама-африкановед: «В случае если внезапно в кондитерском отделе дают сапоги, имеете возможность быть уверены, что это превосходные сапоги! И пироги в обувном — кроме того не задавайте вопросы, берите».

Вот так как: и лететь не хочется — все вещество мое воет, и самолет всю ночь не летит, — где бы осознать, что все это намек судьбы, и не лететь, раз уж все так само мне подсказывает.

Но тут-то, где нужно, мне и изменяет фатализм, заменяется чистой неврастенией, и я выясняюсь неспособен истолковать эти водяные символы пространства, принимая мелочность неудач за чистую воду.

По причине того, что я, не увидев, как и в то время, когда это случилось,

внезапно уже испытал поражение, даже в том случае, если ему еще лишь предстоит материализоваться. В противном случае из-за чего бы такая тоскливая посредственность снизошла на меня, такая образцовость, такое тупое и кроткое следование правилам, а не жизни? Я сбился с ноги, утратил пульс, не улавливаю биение судьбы.

Да и то, что я зарегистрировал билет, есть уже решением суда.

И не смотря на то, что сдать билет, вернуть командировку, сказаться больным — все это такие дешёвые, такие осуществимые вещи, я ничего не произведу из этих верных и естественных, ничем мне не угрожающих действий. Откуда такое рабство? Что дороже и что дешевле: мое обещание равнодушному человеку что-то о чем-то написать либо моя любовь, авиабилет либо жизнь?

Получается, что любовь и жизнь дешевле сорока пяти рублей по безналу. — потрясающая невоспитанность!

Весьма нехорошее отношение к себе.

Нехорошее отношение к себе — совсем плохо. Оно попустительствует. Оно распущенно.

Оно разрешает не относиться к вторым фактически. Оно — весьма не хорошо.

Так я имел возможность себе сказать — это ничего не стоило. Самолеты не летели, зал ожиданий — эта торба времени — переполнялся черненькими личинками времени, бескрылыми еще пассажирами. У них на пульсе тикали часы и что-то тикало в области сердца.

Их личное время буксовало в нише замершего неспециализированного.

Я это столько уже замечал и обрисовывал — до полной утраты непосредственности. Сейчас я за это платил, рассматривая эти цитаты ожидания из самого себя, покрывался слоем позора, прозрачного для всех. Была тут, действительно, и некая новинка для меня — телевизор.

Был он иногда подвешен в бесконечности зала на недоступной для рук терпеливых неврастеников высоте.

В нем вяло плавало расползшееся изображение какого-либо общего танца. Но данный телевизор не обновлял мне аэропорт. Печальное чувство повторного круга судьбы, кратной ее дробности все полнее овладевало мной.

А в том месте, всего в часе езды, спало единственное мое повторение, ни при каких обстоятельствах не кратное, ни при каких обстоятельствах не дробное, — моя жизнь.

Я набирал данный код разлуки, будил. «Бедненький! приезжай…» Лучше не воображать себе этого надреманного тепла — я не приезжал, всего лишь за пять рублей на такси, — не приезжал, так же как в то время, когда мне сообщили: «Не уезжай…» — уезжал всего лишь за сорок пять. Нищета — это так как еще и бедность… У меня не было никаких оснований тревожиться либо подвергнуть сомнению возможность неистребимой любви к себе.

Невыгодно показывать, как я теряю голову… Господи, в другое от людей время я так посредствен! я таковой их человек, они так нашептывают мне собственные кошмарные формулы — так нежно уговаривают не делать себе больно, не напрягаться; сам-то по себе я в таковой их власти, что миф самостоятельности и моей индивидуальности — только форма оплаты моей зависимости. Мое самодовольное несчастье вешало трубку и отходило от телефона упругой походкой.

на данный момент мне думается забавным, что растущее чувство унижения и тревоги казалось мне немужественным и постыдным, свидетельством слабости и бесхарактерности, а тупой идеал собранного и примерного человека, глухого к голосу собственного сердца, — хорошим следования и подражания. И я подражал. Да в одном том, что данный мой телефонный голос был терпеливо, без брезгливости выслушан, — имеется такая вера, такое ожидание и такая надежда, что остается лишь удивляться благосклонности моей судьбы!

Спинки кресел, намерено укороченные, дабы не дремать, дабы голова отрывалась от слабохарактерной шеи… так было и без того будет! по причине того, что удлинить спинки на недостающие сантиметры — значит признать саму возможность нелетной погоды, а она, товарищи, явление необыкновенное и нежелательное, с которым мы не можем посчитаться так же, как не считаемся с судьбой. Жизнь имеется исключение.

Допустимость нелетной погоды — это оппортунизм в деле Аэрофлота, этого так же не должно быть, как в жизни не должно быть смерти и измены. Не должно быть, — значит, и не бывает. Вот из-за чего не уснуть никак… К пяти утра, в то время, когда кроме того самого нервного и капризного сморил неудобный сон, были разрешены войти в движение поломоечные автомобили- с опаской и остервенением, если не с неприязнью, накренясь, как бурлаки, катали по залу тяжёлые бомбежно-воюшие тележки пожилые матери-одиночки.

Легкие и негромкие швабры, мирные мягкие опилки — мечта несложная и недоступная, как ветхие хорошие времена, проступала за смелыми складками их окаменевших лиц. Пассажиры поднимали ноги.

Ах, эти средства связи, эта чрезвычайная возможность контактов, коммуникации-информации! Не говоря о национальных задачах- сколь расширили вы возможности личной судьбе! Телефон, телеграф, самолет — это же ревности и слуги любви!..

Как нейтрализована разлука: вы имеете возможность, пребывав в различных уголках отечественной необъятной отчизны, позвонить по автомату за пятнадцать копеек, так что, при секретности, возможно кроме того развеять подозрения ревнивцев и скрыть, что вам звонят из другого города. Да что сказать! Возможно, не поскупившись, сесть в самолет а также прилететь на выходные, помиловаться и назад поспеть к станку, к звонку.

Как бы вы раньше, в вторые-то, докоммуникабельные времена умудрились бы поддерживать сообщение со своей любимой, в случае если вас будущее поселила в различные уголки? Это непрободимый аргумент в пользу. Но лишь вот — судьбы бы таковой у вас не было, вы бы не встретились, а если бы и встретились, то толковали по совести невозможность как судьбу и смирялись с нею.

Лишь вот в случае если б уж вы встретились, то, за отсутствием современных средств коммуникаций, бы за руку и не отпускали, вы бы не разлучались — вот коммуникация, вот сообщение! — не отпустить собственный счастье, по причине того, что как позже его отыскать — затеряешься: семь пар металлических башмаков и такое же количество тех же посохов… Так что современные средства коммуникации — это пособники не связи, а разлуки, да и информация — неправда, потому, что нужно взглянуть в глаза.

Ах, все это мне напоминает рассуждение о том, что на данный момент обыватель живет лучше средневекового короля, по причине того, что пользуется санузлом.

Тем необычнее, что не прошло и дней, как я совершил посадку в Ургенче.

Автомобили, которая меня ожидала, не было. Я вдыхал азийские сумерки, стоя на дрянной фанерной площади. Было тепловато, густовато и темновато. Как словно бы бы пыль под ногами — толстым непотревоженным слоем — так мягко. Глуховатость по окончании самолета весьма понадобилась, она как бы принадлежала этому месту, как ватность и сумерки этого местечка.

Была тут некая ватная изнанка прибытия, похожая на заслуженный узбекский стеганый халат.

Я предавался детскому ощущению нового места, в котором ничего из того, что я ощущал, не было.

Забронированный для меня номер был занят ревизором. «Обозреватель также собственного рода ревизор», — сообщил я, обнаглев до отчаяния. Мне казалось, что я пустился во все тяжёлые, раз говорю такое, но это-то именно и было нужной нормой. Номер-то, забронированный под ревизора, еще не был занят.

Но я уже отказался принимать сопротивление среды как длящуюся совокупность сигналов с моей звезды — я уже на большом растоянии заехал и должен был сейчас с этим принимать во внимание как с ненапрасным поступком собственной жизни. Получалось это до тех пор пока не хорошо, но я предпочел линию чистого неудачничества вместо осознания, что легко это не та линия.

Вот что меня поразит, в то время, когда я переступлю порог собственного номера и бегло и бывало осмотрю его, исполняясь неточной тоскою позитивиста-неудачника: из-за чего это как раз я обязан как раз тут жить? Но, иначе, как раз тут буду жить как раз я — вот что меня поразит. А ведь я отправлен Хиву не за тем, дабы обрисовать, что со мной тут, в следствии данной хирургии пространства, случится, а для того, чтобы ни при каких обстоятельствах не написать об этом. Что-то я ни при каких обстоятельствах не просматривал, дабы писали о том, что с ними случилось, — неизменно о том, что происходило без них…

Значит, на данный момент я обязан, искусственно и нереально, остроить собственную жизнь так, дабы стать свидетелем тому, в я не участник. Уникально… Меня отправляли только за юридическим правом подставить в текст, что должен быть, свежие географические и человеческие имена а не за тем, что имеется. Я обязан приобщить малоизвестное к известному в одном только качестве уже известного.

Нужно было так мучительно, так физически преодолевать пространство, дабы сообщить: я в том месте был, командировка отмечена, — и подставить имена людей, местностей и минаретов… Так д

Удивительные статьи:

Похожие статьи, которые вам понравятся: