Помним всё: 1941

Герои войны

не забываем всё: год за годом

1941 1942 1943 1944 1945


Делятицкий Пётр Арнольдович, пулемётчик, октябрь 1927, Луцк

В ночь на двадцать второе июня я дремать не отправился. Сидел в помещении и просматривал книгу. Видно, задремал, и книга выскользнула из моих рук и упала на пол.

Я потянулся за ней и услышал какие-то хлопки.

Посмотрел мельком на часы, на них было 03:45 ночи. Опять раздались какие конкретно то необычные звуки, похожие на раскаты грома. Мама крикнула мне – «Петька, закрой окна, дети грозы опасаются».

Я подскочил к окну, а в том месте… Всё небо тёмное от самолётов.

Вспоминает бывший ефрейтор 3-ей погранзаставы 87-го погранотряда Логинов А. М.

Заняли мы новую национальную границу неподалеку Гродно. Началась война в 3 часа 45 мин.. Я именно дежурил.

А перед этим часа в два – в третьем на громадной высоте прошли тяжёлые бомбардировщики. Глава заставы отдыхал, политрук в отпуске. Ефрейтор, по ветхому уставу, был в праве ставить боевую задачу по охране Национальной границы. Поставил я боевую задачу очередному наряду. Небо покрылось заревом. Красноармейцы-пограничники сами знают, что делать, без команды к бою: «Ну, что ефрейтор, война либо провокация?» — «Война, парни.Помним всё: 1941

Беловский участок обстреливают.

Сорокинский обстреливают. Малиновский обстреливают. Занимайте позиции. Будем сражаться».

Артиллерия их отстрелялась мин. за десять и отправилась пехота – не сообщу, что валом. Танки прошли стороной.

Оружие у нас было хорошее: два станковых пулемёта, винтовки СВТ, у меня автомат ППШ. Снайпера были хорошие. Пограничники по большому счету стрелки хорошие.

Нас учили стрелять по звуку, по вспышкам. Два снайпера у нас было со снайперскими винтовками.

Мы дрались с ними приблизительно до пяти часов. Парни раза 3–4 поднимались в атаку. Конюшня загорелась, мы выпустили лошадей. Позже они ворвались. В половине пятого с вестовым из комендатуры поступил приказ отставить Национальную границу и влиться в регулярные части Красной армии.

Я дал красную ракету, это сигнал пограничникам, сниматься и идти на заставу. Пришли в комендатуру, организовали подразделения. Мы собственный дело сделали.

Мы знали, что возвратимся. Я не возвратился, а армии возвратились, поздно, но возвратились.

Рычков Валентин Дмитриевич, 1925, краснофлотец, Киселёвск (Кемеровская обл.)

Я жил в Киселёвске, Кемеровской области. На начало войны реакция у людей была различной. Взрослые встретили войну со слезами на глазах, с озабоченностью, расстроенными.

Бегали к друг другу, шептались, обменивались мнениями, осознавали, что надвигается ужасная беда. А мы, молодежь, – очертя голову и воинственно. Собрались в горсаду отечественного на танцплощадке, но ни о каких танцах не было речи.

Мы все разбились на две группы. Одна группа «экспертов армейского дела» утверждала, что 2-3 семь дней – и от нацистов ничего не останется. Вторая, более степенная несколько, сказала: «Нет, не 2–3 семь дней, а 2–3 месяца – и будет отечественная полная победа, разгромят нацистов».

Азарта этому придавало ещё необыкновенное явление. Сейчас на западе был не простой «закат как закат», а багряно-красно-кровавый! Ещё говорили: «Это отечественная Красная армия так обрушилась всеми огневыми средствами на немцев, что видно кроме того и в Сибири!» Ну, это была утопия, само собой разумеется.

А я… на данный момент я не знаю, по какой причине, но тогда стоял и думал: «О чём они говорят?» Мне говорили, что я всегда был умным, — возможно, я не уверен. Мой дорогой друг Ромашко, он и по сей день живой и может подтвердить, задаёт вопросы: «А ты, Валька, чего стоишь и не говоришь собственного мнения?» И я говорю дословно следующее: «Нет, парни, на дело отечественной победы уйдёт не меньше 2–3 лет». Какой тут шум-гам начался!

Как меня лишь не оскорбляли!

Как не обвиняли! Я всё думал – только бы по морде не надавали за таковой прогноз. Не знаю, не могу растолковать из-за чего, но я был уверен, что какие конкретно в том месте 2–3 семь дней!

Два года – как я сообщил. Но оказалось, что я хоть и был ближе к истине, но сильно-сильно ошибался…

Гришанов Константин Сергеевич, 5 октября 1923, десантник, 1-й взвод 1-й роты 1-го батальона 214-й бригады, Елатьма (под Рязанью)

Прошло три дня В первую очередь войны. Я думаю: «И что я буду ещё полгода ожидать собственного призыва? Война идёт, нужно так как Отчизну защищать!» И, не будь дурень, первым из совхоза пишу заявление в райком комсомола – «Прошу призвать меня в армию!» Меня в том месте отлично знали, высоко ценился, но всё равняется отказали: «Рано!» Но я не успокоился, начал уговаривать, и без того и эдак, а они ломались, мне так как кроме того ещё и восемнадцати не исполнилось.

Позже говорят: «А, возможно, заберём – военкомат даёт согласие.

Десантником отправишься?» – «Отправлюсь!» В первых числах Сентября меня призвали. Мама, само собой разумеется, в слёзы, однако, она всё осознавала верно и возражений не имела. Сказала мне: «Давай, сынок, защищай Отчизну! Может, получше заживём…»

Хоняк Анатолий Семёнович, партизан, Кобрин (зенитчик)

Мне казалось, что на следующий день-послезавтра будем в Берлине. Думал: «Нужно почистить сапоги, дабы офицер был в блеске». Двинулись к Минску. В том месте заняли огневые позиции. Позже нас скоро переправили своим ходом в Оршу. Автострада была загружена.

Всё время господствовала в воздухе германская авиация и осуществляла контроль дорогу.

Сёла горят, автомобили разбиты. В какой-то деревушке разваленная машина стоит, трупы около, дама убита – из груди кровь течёт, а около неё ползает грудной ребёнок. Дамы подбежали, ребенка забрали, но эта картина первых жертв войны осталась в памяти, не обращая внимания на то, что прошло столько лет.

Шпиллер Леонид Иосифович, 11 июля 1921, артиллерист, 331-го ГАП РГК, Киевский котёл

Мы шли скрытно по ночам, продвигались лесами либо по полям с высокой кукурузой, старались не входить в громадные сёла. В важные стычки с немцами практически не вступали, ощутимых боевых утрат не несли. В большинстве случаев перерезали отысканный нами телефонный провод и ожидали, в то время, когда покажутся ликвидировать порыв германские связисты, которых пленили из засады.

Пара раз нападали на германских «обозников». Пленных, в большинстве случаев это были 2-3 связиста, по окончании допроса расстреливали.

Кое-какие преднамеренно отставали, предпочитая остаться «в примаках», чем рисковать быть убитым при прорыве из окружения либо в стычке с немцами во вражеском тылу. По-любому и не пробуй оправдать подобные поступки, но это было малодушие, если не сообщить в противном случае – измена воинской присяге, но… в те дни, в окружении, любой решал сам собственную судьбу.

Идём ночью по полю, кукуруза высокая, соседа не видно, а на край поля выходят не все, те, кто желал отколоться, намерено отставали от отряда. Германские листовки везде – «Красная Армия разбита… Москва забрана…», голод, неизвестность, смертельная опасность… – и многие психологически ломались, … деморализация…

Малкус Борис Львович, связист

Что тогда запомнилось? Ужасная боязнь появляться в клещах. Танков нет, пушек мы также не видели.

Мы были на автомобилях, потому, что на автомобилях были отечественные понтоны, и ночью скрывались. Над нами висели осветительные ракеты…

Возможности для офицеров, коммунистов были грустные. На каком-то пределе мы закрепимся, сделаем мост, несколько дней постоим, и снова это всё катится. И без того мы докатились до Донца. Настроение было страшным.

Мои парни, товарищи по улице, говорили: «Нас предали. Мы всю жизнь трудились, отдавали последние деньги на займы обороны, а нас одурачили, предали в том месте, наверху». Это неспециализированный разговор был.

Мы же бежали, это плохо деморализует. Было такое настроение, что в случае если будет эргономичный случай, то нужно сдаваться и идти в плен и к себе. Мне говорили: «Борис, это всё агитка, ты не опасайся. Давай с нами совместно. Никто тебя не прикоснётся, сдадимся и отправимся к себе».

Тут и верилось, и не верилось. Так был неожиданен поворот к действительности от того, что мы ожидали, так нас уверили, что нас нет посильнее, что мы самые сильные…

Так как всё было основано лишь на этом. Мы ни черта не знали! Знали, что немцам гнали поезда с пшеницей, хлебом, подкармливали их.

Жидков Ростислав Иванович, ГМЧ Катюша, 922-й полк 250-й дивизии 30-я армия, Смоленск

Первый налёт Ю-87-х. Я не помню, как влез в поленицу, которая в том месте стояла. Долбили нас мин. 20. Волнами.

Вылез – гарь, дым.

Особенно не легко было наблюдать на бьющихся лошадей. Вот так началась моя встреча с войной.

Бежали мы на рысях… Под Смоленском у них в воскресенье выходной был. Это позже уж мы обучили их «отчизну обожать». Тяжело было. Но что немцы смогут победить – таковой мысли не было.

Кто постарше, те, возможно, и подумывали, а мы, молодёжь – нет.

А когти рвали – будь уверен.

В том месте таковой ещё случай был. В одном месте ранило одного начальника. Его принесли в крайнюю хату.

Попросили: «Подержите, ночью заберём».

А сами отошли в лес в километре либо полутора. Наблюдаем, идут немцы. Хозяйка из избы выбежала – и к ним.

Во сука какая!

Немцы извлекли раненого, которого мы покинули, и расстреляли. Дождались темноты. Начальник привёл к добровольцам, я просился, но он меня не разрешил войти. Собралось их пять человек. Бл*дь, всех перестреляли и избу сожгли!

Я бы и по сей день их пристрелил!

Просто не попал я в эту группу!

Марьевский Аркадий Васильевич, танкист, 333-я дивизия (штрафник)

Я не знаю, как такое оказалось… Я лишь не забываю, что перед первой атакой нам выдали по десять патронов на винтовку. А позже я стою, затвором щёлкаю, стреляю, а у меня уже нет патронов. Внезапно рукоплещет меня по плечу воинов: «Хватит, немец уже убежал».

Около трупы отечественных… А я живой. Думаю: «Как же так, живой?» Ничего не осознаю, как словно бы помешался.

Болюбаш Яков Харлампиевич, 1921, краснофлотец

Рассвело, и перед нами предстала взгляду панорама Невской Дубровки. Как раз так нам в школе обрисовывали лунную поверхность – перепахано минами и бомбами, воронка на воронке. Почва сплошь взрыта громадными и малыми воронками. Утро было хмурым.

Из-под почвы торчала солдатская обувь, ватники и куски шинелей, и, вдобавок, человеческие тела.

Эта картина сопутствовала мне всю жизнь.

Цырлин Давид Вольфович, 1920, партизан, Пирятин (водитель)

Меня приютила пожилая дама-украинка, дала гражданскую одежду, перевязала раны. Заявила, что у неё трое сыновей служат в Красную армию. А через три дня немцы устроили в селе облаву, выискивая окруженцев.

Ворвались в дом, вытащили меня волоком во двор. Кто-то из немцев крикнул: «Юде!».

И в также мгновение эта дама бросилась к германскому офицеру и закричала, что я её сын, Иван… Офицер приказал воинам меня отпустить и приказал германскому санитару сделать мне перевязку. Пособник из местных украинцев, сопровождавший немцев в облаве, промолчал…

Уствольская Наталья Михайловна, 1909, гражданская, Ленинград

Мы привыкли верить товарищу Сталину, во всём надеяться на него, верили в его предусмотрительную политику. А сейчас, в эти дни, Сталин, тот, с чьего имени, каждое утро начинались радиопередачи, чьё имя стояло неизменно на первой странице любой газеты либо издания, он, отечественный вождь, отечественный великий кормчий, молчал, а по радио раздражающе гремели самые мажорные марши. Сталин молчал целых 12 дней, до 3 июля.

3 июля, наконец, по радио раздался голос Сталина.

Какой голос! Какое обращение к народу: «Братья и сёстры…». Да, это были слова важные, честные, братские.

Такие как раз слова, каких все ожидали. Сталин отыскал в этом собственном обращении самый верный тон.

Ему поверили.

Войцехович Владимир Викторович, 1924, артиллерист, 132-я СД, Березина

А по большому счету, не верьте тому, кто говорит, что лишь немцы нас в 1941-м били. У нас, само собой разумеется, были тяжелые потери, но и мы им прочно позволяли прикурить… Утраты они несли важные, а танки их бензиновые по большому счету вспыхивали, как спичечные коробки.

Сначала мы, само собой разумеется, их весьма опасались, я кроме того «драпнуть» желал, в то время, когда первый раз танк близко заметил, но мой напарник успел меня остановить, практически за брюки схватил: «Куда бежишь, сукин сын, от танков разве драпают?» Но в то время, когда мы заметили, как они горят… А ведь у нас ещё «коктейля Молотова» не было, он показался лишь в битвах под Москвой, а в начале войны были простые бутылки с бензином. И ничего, мы и этими бутылками их останавливали, мне и самому доводилось их бросать, да и «сорокопятки» прекрасно тогда с германскими танками справлялись. На Смоленщине в одном бою я видел, как подбили восемь танков, в следующем ещё шесть…

Каекин Леонид Андреевич, 1923, ГМЧ Катюша

Москва тогда была охвачена паникой. Я жил на Неглинной, и мне запомнилось, что целый центр был задымлён, жгли документы, каковые нельзя вывезти. Неподалеку от вокзала у меня жила одна знакомая женщина, и 4 дня, пока нас не послали, я жил у неё.

В то время, когда я в первоначальный сутки отправился к ней, то желал приобрести колбасы.

Зашёл в магазин, попросил продавщицу взвесить колбасу, а она наблюдает на меня: «Забери сам». Я вначале не осознал, говорю: «Отрежьте мне». «Заходи и бери что нужно». Я отрезал таковой толстый кусок, килограмма на полтора, и отправился к себе домой.

Поведал об этом случае матери девушки, так она забрала 2 сумки и отправилась в данный магазин. Собрала в том месте столько, я позже постарался одну сумку поднять – так в том месте и для юноши тяжело было.

Золотарёв Вилен Борисович, 1927, разведчик, Москва (гражданский)

И вот в 6 утра 7 ноября по боевой тревоге поднимают полк. Полк пешим порядком направляется с Малого Ивановского по Бульварному кольцу к Сретинским воротам и от Сретинских ворот по улице Дзержинского, 25 октября – на Красную площадь. Начался парад ровно в 8 часов, в то время, когда пробили куранты, – это было личным указанием Сталина, начать парад на 2 часа раньше простого.

В большинстве случаев выступал неизменно тот, кто парад принимал.

Но в этом случае было сделано исключение – выступал сам Сталин. Он выступил с весьма маленькой речью и заявил, что многое зависит от участников парада. Участники парада знали, что прямо с парада они отправляются на фронт, – что практически все части с Красной площади направляются на фронт.

Парад данный легендарный – и это не просто какая-то моя бравада, преувеличение.

Я говорю так совсем не вследствие того что я был самым юным участником этого парада, а вследствие того что значение этого парада нельзя переоценить. В то время, когда отечественный народ выяснил, что на Красной площади прошёл парад в то время, в то время, когда германская армия практически были у границ Москвы, – то народ воспрянул духом. Народ осознал и поверил в то, что однако у нашей страны имеется сила чтобы нанести удар по немецким войскам.

И удар был нанесён, – 5 декабря отечественные армии перешли в наступление и отогнали немцев от Москвы на 250–300 километров.

Хоняк Анатолий Семенович, партизан

Перед Бобруйском зашли в один дом вдвоём. В том месте была дама, по всей видимости, учительница. Начитанная, эрудированная. Разговорились.

Откуда, что, где немцы. Ведём разговор: «Посидите, я на данный момент приду».

Она вышла. В том месте перегородка. Раскрывается дверь, оттуда выходит мужчина: «Желаю вас порадовать, – понимаете, прошло столько лет, а я не могу нормально сказать об этом (плачет – А.Д.). – Немцев погнали от Москвы!

Полный разгром! Тут будут громадные дела. Развёртывается массовое партизанское перемещение. Предлагаю вам два варианта.

В случае если ослабли, не имеете возможность идти – оставайтесь, отыщем жилье, работу, позже станете вместе с нами. В случае если имеется силы, лучше идите к себе.

Вы лучше понимаете собственную местность, людей – в том месте вы больше принесёте пользы. Посоветуйтесь».

Гладков Борис Алексеевич, артиллерист (звукобатарея), Подмосковье

Первый город, в который мы зашли по окончании начала наступления, был километров за пять от отечественных позиций. В центре города находились виселицы, на которых висели пятнадцать человек, и у каждого табличка на груди – «партизан». Дома все сожжённые, всё что возможно взорвано.

Обнажённая, выжженная почва… Люди сидят в подвалах, ямах, позже стали выползать.

Сперва не осознавали, что произошло, а позже кричат: «Отечественные! Отечественные пришли!»

Обрыньба Николай Ипполитович, 1910, пехотинец

Вышли с Колей Орловым из комендатуры и на углу встретили шефа кухни Кюнцеля, он шёл с голодной гауптвахты, где просидел 14 дней. Кюнцель был исхудавший, жалкий, встретил нас как родных и стал скоро сказать, что под Москвой русские разбили немцев:

– Майн брудэр шрайбэн письмо, сорок километров бежал по снегу в носках, так скоро отступали. Нехорошие сапоги – набирают снег.

Он продемонстрировал на собственные сапоги с широкими голенищами, такие же, как его брат утратил в снегах Подмосковья. на данный момент его брат лежал с обмороженными ногами в военного госпиталь.

– Никс гут Гитлер! Сталин – грос! – завершил собственную обращение Кюнцель.

Так мы определили о разгроме гитлеровских армий под Москвой.

Удивительные статьи:

Похожие статьи, которые вам понравятся: