Стихи о неизвестном солдате

МАНДЕЛЬШТАМ Осип Эмильевич [3 (15) января 1891, Варшава — 27 декабря 1938, лагерь Вторая Речка под Владивостоком], русский поэт, прозаик, переводчик, эссеист.

Из петербургской иудейской купеческой семьи. Получал образование Тенишевском училище, увлекался эсеровским перемещением (воспоминания «Шум времени»,1925). В 1907-08 слушал лекции в Париже, в 1909-10 в Гейдельберге, в 1911-17 изучал в Петербургском университете романскую филологию (курса не закончил).

Символизм

Первые стихотворные испытания в народническом стиле относятся к 1906, систематическая работа над поэзией началась с 1908, первая публикация — 1910. Мандельштам примыкает к символизму (посещает В. И. Иванова, отправляет ему собственные стихи). Его программа — сочетать «суровость Тютчева с ребячеством Верлена», высокость с детской непосредственностью.

Сквозная тема стихов — хрупкость человека и здешнего мира перед лицом непонятной вечности и судьбы («Неужто я настоящий / И вправду смерть придет?..»); интонация — удивленной простоты; форма — маленькие стихотворения с весьма конкретными образами (пейзажи, стихотворные натюрморты). Поэт ищет выхода в религии (особенно напряженно в 1910), посещает совещания Религиозно-философского общества, но в стихах его религиозные мотивы целомудренно-сдержанны («Неумолимые слова…» — о Христе, что не назван).Стихи о неизвестном солдате

В 1911 принимает крещение по методистскому обряду. Из стихов этих лет Мандельштам включил в собственные книги менее трети.

Акмеизм

В 1911 Мандельштам сближается с Н. С. Гумилевым и А. А. Ахматовой, в 1913 его стихи Notre Dame, «Айя-София» печатаются в программной подборке акмеистов (см. Акмеизм).

Программа акмеизма для него — конкретность, «посюсторонность», «сообщничество сущих в заговоре против небытия и пустоты», косности хрупкости мироздания и преодоление человека через творчество («из тяжести недоброй и я когда-нибудь красивое создам»): поэт уподобляется мастеру, первая книга Мандельштама именуется «Камень» (1913, 2-е изд.— 1916). Так же «зодчески» должно строиться и общество (стихи о всеединящем Риме, статьи «Петр Чаадаев», «христианство и Скрябин»).

Стихи его покупают высокую торжественность интонаций, насыщаются хорошими мотивами («Петербургские строфы», «Бах», «Я не замечу известной «Федры»); в сочетании с бытовыми и книжными темами это иногда дает остраненно-причудливые картинки («Кинематограф», «Домби и сын»). К нему приходит известность в литературных кружках, он собственный человек в петербургской богеме, задорный, ребячливый и самозабвенно-праздничный над стихами.

революция и Война

Первую мировую Мандельштам сперва приветствует, позже развенчивает («Зверинец»); отношение к октябрю 1917 как к трагедии («Кассандре», «В то время, когда октябрьский нам готовил временщик…») сменяется надеждой на то, что новое «жестоковыйное» государство возможно гуманизовано хранителями ветхой культуры, каковые вдохнут в его нищету домашнее, «греческое» (а не римское!) тепло людской слова. Об этом — его лирические статьи «культура и Слово», «О природе слова», «современность и Гуманизм», «Пшеница людская» и др. (1921-22).

В 1919-20 (и позднее, в 1921-22) он уезжает из голодного Санкт-Петербурга на юг (Украина, Крым, Кавказ: воспоминания «Феодосия», 1925), но от эмиграции отказывается; в 1922 поселяется в Москве с юный женой Н. Я. Хазиной (Н. Я. Мандельштам), которая станет его опорой на всегда, а по окончании смерти героически спасет его наследие.

Стихи 1916-21 гг. (сборник Tristia, 1922, «Вторая книга», 1923) написаны в новой манере, значения слов становятся расплывчаты, иррациональны: «живое слово не обозначает предметы, а вольно выбирает, как бы для жилья,… милое тело». Слова соединяются в фразы лишь семантической эмоцией и звуками («Российская Федерация, Лета, Лорелея»), связь между фразами теряется из-за пропусков ассоциативных звеньев.

В тематике появляются «тёмное солнце» любви, смерти, исторической трагедии, «ночное солнце» сохраняемой и возобновляемой культуры, круговорот времен, а в центре его — «святые острова» Эллады («На розвальнях…», «Сестры — нежность и тяжесть…», «Золотистого меда струя…», «В Санкт-Петербурге мы сойдемся опять…» и др.). К 1923 надежды на гуманизацию нового общества иссякают, Мандельштам чувствует себя отзвуком ветхого века в пустоте нового («Отыскавший подкову», «1 января 1924») и по окончании 1925 на пять лет перестает писать стихи; лишь в 1928 выходят итоговый прозаическая «повесть» и сборник Стихотворения «Египетская марка» (тем же отрывисто-ассоциативным стилем) о судьбе мелкого человека в провале двух эр.

Вызов власти

С 1924 Мандельштам живет в Ленинграде, с 1928 в Москве, бездомно и безбытно, получая изнурительными переводами: «ощущаю себя должником революции, но приношу ей подарки, в которых она не испытывает недостаток». Он принимает совершенства революции, но отвергает власть, которая их фальсифицирует. В 1930 он пишет «Четвертую прозу», ожесточённое обличение нового режима, а в 1933 — стихотворную инвективу («эпиграмму») против Сталина («Мы живем, под собою не чуя страны…»).

Данный разрыв с официальной идеологией дает ему силу возвратиться к творчеству (за редкими исключениями, «в стол», не для печати): его стихи — о чести и совести, завещанных революционными «разночинцами», о новой людской культуре, которая обязана рождаться из земной природы, как биологическое либо геологическое явление («Сохрани мою обращение…», «За гремучую доблесть будущих столетий…», «Армения», очерки «Путешествие в Армению»). Ассоциативный стиль его стихов делается все более резким, порывистым, чёрным; теоретическая мотивировка его — в эссе «Разговор о Данте» (1933).

гибель и Ссылка

В мае 1934 Мандельштам арестован (за «другие» стихи и эпиграмму), сослан в Чердынь на Северном Урале, по окончании приступа душевной заболевании и попытки суицида переведен в Воронеж. В том месте он отбывает ссылку до мая 1937, живет практически нищенски, вначале на небольшие доходы, позже на скудную помощь друзей.

Мандельштам ожидал расстрела: неожиданная мягкость решения суда позвала в нем душевное смятение, вылившееся в ряд стихов с открытым приятием советской действительности и с готовностью на жертвенную смерть («Стансы» 1935 и 1937, так называемая «ода» Сталину 1937 и др.); но, многие исследователи видят в них только самопринуждение либо «эзопов язык». Центральное произведение воронежских лет — «Стихи о малоизвестном воине», самое чёрное из произведений Мандельштама, с апокалиптической картиной революционной (?) войны за выживание человечества и его мирового разума.

Мандельштам то сохранял надежду, что «ода» спасет его, то сказал, что «это была заболевание», и желал ее стереть с лица земли. По окончании Воронежа он живет год в окрестностях Москвы, «как в ужасном сне» (А. Ахматова).

В мае 1938 его арестовывают вторично — «за контрреволюционную деятельность» — и направляют на Колыму.

Он погиб в пересыльном лагере, в состоянии, близком к сумасшествию, по официальному заключению — от паралича сердца. Имя его оставалось в СССР под запретом около 20 лет.

.

Стихи о малоизвестном воине

Стихи о малоизвестном воине — одно из самых вершинных, очень способных творений Осипа Мандельштама — есть в один момент одним из самых больших произведений всемирный поэзии XX века.

Написано оно 1 – 15 марта 1937 г. в разгул Красного террора в Российской Федерации, на протяжении окончательного становления Нацизма на Западе, между Первой и Второй мировой войны войной…

Данный воздушное пространство пускай будет свидетелем,

Дальнобойное сердце его,

И в землянках всеядный и деятельный

Океан без окна — вещество…

До чего эти звезды извертливы!

Стихи о малоизвестном воине — главное стих Третьей Воронежской тетради. Оно само по себе есть циклом, около которого находятся дополнительные тематические (и словесные) циклы. В частности, небесные стихи.

Главные темы для будущего шедевра уже намечены (фактически, само это стих — кроме этого независимый шедевр) — Тема Неба, Смерти и Тема Войны, Тема Человека во Вселенной, Тема Будущего. В этом произведении уже забрана та непостижимая метафизическая высота Слова, которая позднее повторится (не смотря на то, что в мастерстве ничего не повторяется — значит, будет еще выше, еще непостижимее) — в Воине.

В один момент с Воином, в 1937 г. были написаны еще пара стихотворений, ступенями ведущие, подготавливающие нас к головокружительной вершине.

Вот отрывки из них:

Не ложите же мне, не ложите

Остроласковый лавр на виски,

Лучше сердце мое порвите

Вы на светло синий неба куски …

И в то время, когда я усну, отслуживши,

Всех живущих прижизненный приятель,

Он раздастся и глубже и выше —

Отклик неба — в остывшую грудь.

Трудясь над Воином, правильнее над его небесной частью, О. Мандельштам отыскал в памяти слова Гумилева о том, что у каждого поэта собственный отношение к звездам, и сообщил, жалуясь, что у него звезды появляются, в то время, когда материал кончается.

До чего эти звезды изветливы?

Все им необходимо смотреть — для чего?

В свидетеля и осужденье судьи,

В океан без окна вещество.

Вот еще один пример:

Для того ль заготовлена тара

Обаянья в пространстве безлюдном,

Дабы белые звезды обратно

Чуть-чуть красные спешили в собственный дом?

Просматривая эти строки, хочется продолжить фразу Мандельштама, легко поменяв ее: в то время, когда отработанный материал кончается, и появляется что-то новое. По большому счету же Мандельштам легко лукавил — материал был неизменно!

На начальной стадии работы разрабатывалась тема пехоты, окопов, свороченных пластов почвы (насыпи, осыпи) и неба, в случае если на него наблюдать из окопов… Из этого сохранившийся в окончательном тексте эпитет дальнобойный (к слову воздушное пространство) — дальнобойные орудия — это новинка Первой Мировой, и в этом же отрывке яд Вердена — воспоминания об ядовитых газах — новшестве данной же войны — это запись из черновика (их было довольно много — черновых вариантов на любой отрывок).

Данный воздушное пространство пускай будет свидетелем,

Дальнобойное сердце его,

Яд Вердена — всеядный и деятельный

Океан без окна — вещество…

Второй вариант:

Данный воздушное пространство пускай будет свидетелем

Безымянная манна его —

Сострадательный, чёрный, владетельный —

Океан без души, вещество…

Чёрный, отравленный воздушное пространство — уже не воздушный океан, а вещество — враждебное, ненастоящее, вещество.

В связи с газами появляется семистишие: Шевелящимися виноградинами угрожают нам эти миры… Так любимый, прославленный Поэтом виноград, виноградная лоза обыгрываются тут как что-то смертельное, неживое.

И висят городами похищенными,

Золотыми обмолвками, ябедами,

Ядовитого холода ягодами…

Стихи о малоизвестном воине начались чуть ли не в январе, работа над ними длилась не меньше двух месяцев.

Трудясь над Воином, О. Мандельштам как-то сообщил: Получается что-то наподобие оратории. И оказалось вправду большое музыкальное драматическое произведение для хора, оркестра-и певца солиста.

Певец — сам Осип Мандельштам, хор — миллионы убитых задешево. Тема истребления Человека Человеком находит собственный апофеоз в строчках: Аравийское месиво, крошево.

Тема Малоизвестного Воина… Она в первый раз показалась в черновом (каком по счету?) варианте Воина.

Надежда Мандельштам задала вопрос О. Мандельштам: На что тебе сдался данный малоизвестный воин? Он ответил, что может, он сам — малоизвестный воин. Личная тема, проявившаяся в последней строфе — Я рожден в ночь с второго на третье Января… — начинается как раз с малоизвестного воина: И в собственной известной могиле малоизвестный положен солдат.

Тема ласточки… Ласточка (как и щегол) — сквозная тема в творчестве Мандельштама. В черновом варианте Воина она звучала как смертоносная ласточка. Но после этого была отвергнута Поэтом, и показались такие окончательные строчки:

Научи меня, ласточка хилая,

Разучившаяся летать,

Как мне с данной воздушной могилой

Без руля и крыла совладать…

Иносказательно — это тема авиации, воздушной трагедии, погибающего летчика, и похорон летчика, т. е. себя.

Не мучнистой бабочкой белой

В почву я земной прах верну —

Я желаю, чтобы мыслящее тело

Превратилось в улицу, в страну:

Позвоночное, обугленное тело,

Сознающее собственную длину.

Поэт ассоциирует себя с летчиком: сперва мороз пространства бесполого, а позже беспамятство, скоро просмотренная свист и Жизнь разрываемой марли.

Дальше — еще не припомню — и дальше как словно бы

Пахнет мало смолою, да думается, тухлой ворванью…

Это уже в том месте, в запредельном мире…

Любая ремарка, любая отсылка к второму, сопряженному стихотворению, показывают, сколь сильна, неразрывна, не смотря на то, что и незаметна на первый взгляд связь между ними и Воином.

Солдат — это некая сердцевина, сердце, от которого и к которому по невидимым капиллярам движется кровь, соединяя в неспециализированную кровеносную совокупность фактически все позднее (последнее) творчество Осипа Мандельштама.

Я сообщу это начерно, шепотом,

По причине того, что еще не пора,

Достигается позже и опытом

Безотчетного неба игра.

Какое cострадание, какая подлинная любовь ко всем безвестным Малоизвестным Воинам (это в первых двух строках), и какое осуждение ко отупению и всеобщему равнодушию (в третьей и четвертой). Улавливается кроме того некая насмешка — от лица земляных крепостей, от которых не так долго осталось ждать ничего не останется, так все мнимо, эфемерно, недолговечно как раз в силу вселенского людского равнодушия.

Я губами мчусь в темноте — как раз губами, каковые созданы для нежности, для поцелуя. Поэт пробует дыханием собственных губ согреть данный вечный равнодушный мороз целокупного — Земли и Неба с его мертвыми воздушными ямами и развороченными могилами.

Воистину сам XIX век с его относительным равновесием, с его устоями, с его одинокими и воздушными кораблями парусниками, каковые еще лишь ищут бури — сам XIX век спит под этим камнем. Мир еще совсем не сошел с ума, и гренадеры, пускай без почестей, но по-человечески похоронены. Их не забыли живущие, кроме того Всевышние не забывают о них и негромко навещают…

В стихотворении Мандельштама все наоборот. Не смотря на то, что дикция и тема двух строчек сходится как словно бы: Зарыт он без почестей временных Неприятелями в сыпучий песок и И в собственной известной могиле Малоизвестный положен солдат, но Буря уже грянула, корабль (отнюдь не воздушный) идет ко дну, любой как может в одиночку выручает собственную, сейчас ничего не стоящую судьбу.

Известная могила малоизвестного воина — легко развороченный ров, не засыпанный почвой. Это в стихах. А в жизни — кроме того думать об этом страшно, но думать нужно! — бесчисленные братские могилы, до верху заполненные (а правильнее, закиданные) мертвыми телами с биркой на ноге.

Рабы ГУЛАГа, стёртые с лица земли не на поле брани, а за торжество идеологии, как враги народа, т. е. неприятели данной безумной идеологии, лежат ни в чем не повинные, стёртые с лица земли во имя яркого будущего.

Хочется еще раз отыскать в памяти, что Осип Мандельштам на протяжении написания Воина отбывал ссылку в Воронеже, до этого — ссылка и первый арест в Чердынь, где он пробовал наложить на себя руки, прыгнув из окна (к счастью, был второй этаж). Данный прыжок был необычным катарсисом по окончании накопившегося кошмара, неопределённости и страха положения: Прыжок — и я в уме!

Поэт пребывал в изгнании, в практически полной изоляции, лишенный работы, живя только пожертвованиями друзей и родных. В постоянной бедности и в состоянии ожидания. Чего?

По его интуиции — самого нехорошего. Но он желал досмотреть это кино до конца.

Осип Мандельштам уже в то время был не легко, хронически болен, еле дышал . У него была стенокардия и астма — грудная жаба, как говорили предки. Любой глоток воздуха давался с большим трудом.

О, данный медленный одышливый простор!

Я им пресыщен до отказа —

И отдышавшийся распахнут кругозор —

Повязку бы на глаза.

И снова на память приходит первая строки Воина; Данный воздушное пространство пускай будет свидетелем. Воздушное пространство. Он отравлен не только ядами Вердена, но еще и тем большим неблагополучием, той ужасом и кровью застенка, что многих, доводя до полубезумного состояния.

Шли многочисленные аресты, о пытках в колонии уже говорили все, многие побывали в лагерях и грезили только об одном — дабы про их существование забыли. Практически все эти люди были обречены на повторный арест, т. е. полное физическое истребление. Редко кто выживал по окончании двух сроков ГУЛАГа!

Остальные делали вид, что ничего не происходит (днем), а ночью тряслись от кошмара, услыхав звук подъезжающей автомобили либо остановившегося на этаже лифта.

И в таком состоянии, моральном и физическом, Осип Мандельштам создавалвещи неизреченной красоты, не просто продолжал — у Поэта открылось новое поэтическое дыхание. Самые лучшие произведения его появились как раз в данный ужасный воронежский период.

В нищей памяти в первый раз

Чуешь вмятины слепые,

Бронзовой полные воды, —

И идешь за ними следом,

Сам себе немил, неизвестен —

И слепой, и поводырь.

Легко обычное чудо. Такое не редкость с Великими Живописцами — чем хуже, тем лучше.

В августе 1919 года О. Мандельштам продолжительно стоял ночью у окна, следя, как прочерчивают воздушное пространство боеприпасы. И это отыскало собственный воплощение еще в черновом варианте Воина.

А вот вывод как раз об этих строчках Иосифа Бродского: В случае если честно, я не знаю ничего во всемирной поэзии, что может сравниться с откровением четырех строчков из Стихов о малоизвестном воине, написанных за год до смерти: Аравийское месиво, крошево… Грамматика полностью отсутствует, но это не модернистский прием, а итог немыслимого душевного ускорения, которое в другие времена отвечало откровениям Иова и Иеремии. Данный размол скоростей есть в той же мере автопортретом, как и немыслимым астрофизическим прозрением. За спиной Мандельштам чувствовал отнюдь не близящуюся крылатую колесницу, но собственный век-волкодав, и он бежал, пока оставалось пространство…

Мандельштама мучила идея о земле без людей. Через всю поэзию его проходит идея о человеке как о воплощении и центре судьбы, и о человечестве, воплощающем смысл жизни. Исчезновение человека, финиш человечества, это та опасность, которая нависла над миром.

Мандельштам не в полной мере сознавал, а скорее почувствовал, что смерть будет связана с новым войной и оружием. Раз было начало, будет и финиш.

До тех пор пока самоутверждающиеся народы колеблются и медлят, гениальные исполнители госзаказов и охранители национального преимущества, суверенитета и других бредовых идей, отказавшись от свободы и личности во имя индивидуализма, личного и национального, разрабатывают такое передовое и прогрессивное оружие, что оно погубит не только человека, но и всякую жизнь на земле. Прекрасно, в случае если сохранится растительность, дабы хоть что-нибудь осталось от этого прелестного и безумного мира, где так здорово обучились во имя общего либо национального счастья убивать друг друга и уничтожать людей, не принадлежащих к породе убийц.

И бороться за воздушное пространство прожиточный — это моральная и физическая потребность Поэта стала настоящей реалией его тяжёлых последних лет. И лишь благодаря собственной неискоренимой жизнерадостности, какому-то прямо языческому жизнелюбию он пишет:

Я обращался к воздуху-слуге,

Ожидал от него услуги либо вести,

И планировал в путь, и плавал по дуге

Неначинающихся путешествий…

Вправду, для чего рожден человек, для чего мелкий беспомощный ребенок растет, грезит, сохраняет надежду на лучшее. Его помыслы чисты, он целый открыт навстречу Жизни. Начинается череп от судьбы/ Во целый лоб — от виска до виска, —/ Чистотой собственных швов он дразнит себя…

И потом, в восьмистишии, страно тонко и иносказательно, о том Великом Обмане, о той бессердечной жестокости, с которыми вторгается Мир в святая святых — Разум Человека. Как крутит его доверчивостью, как неспешно отнимает все живое, весёлое. И печальны эти, на первый взгляд, мажорные строчки:

Мыслью пенится, сам себе снится, —

отчизна и Чаша чаш отчизне,

Звездным рубчиком шитый чепец,

Чепчик счастья — Шекспира папа…

Чепчик счастья — неприятная аллегория похищенного счастья, несбывшихся детских мечт.

Известна попытка О. Мандельштама отправить рукопись Воина в редакцию столичного издания Знамя. Поэт, само собой разумеется, не сохранял надежду взять отклик — ему в далеком прошлом никто не отвечал. Но внезапно нежданно отозвались следующим сообщением: Войны бывают честные и несправедливые, и пацифизм сам по себе не хорош одобрения.

В то время, когда просматриваешь Стихи о малоизвестном воине, постоянно удивляешьсянеординарной, не смотря на то, что пара нестройной (в хорошем понимании) красоте этих строчков:

И за полем полей поле новое

Треугольным летит журавлем…

Либо еще одна строфа:

И дружит с человеком калека —

Им обоим найдется работа,

И стучит по околицам века

Палок древесных скамья, —

Эй, товарищество, шар земной!

О жанре… То же и с жанром. Это не реквием, как думается сначала, и не ода, и не баллада, само собой разумеется; стансы тут уж совсем неуместны.

Возможно, это вправду некая ужасная оратория с собственной внутренней музыкой в прекрасном изложении Певца — Поэта — Провидца.

Да! Это воистину необычнейшее стих. Оно покоряет. Завораживает.

Его хочется просматривать и перечитывать, пока не выучишь наизусть. Пленит сам язык — это дивное косноязычие, пленит некоторый сплав Великой Любви и лирической философии к Человеку — самому беззащитному и униженному созданию на отечественной грешн

Ю-Питер — Пусть будет так


Удивительные статьи:

Похожие статьи, которые вам понравятся:

Вы можете следить за комментариями с помощью RSS 2.0 ленты. Комментарии и трекбеки закрыты.

Comments are closed.