Viii. проблема нематериальных интересов

Выше было сообщено, что содержание гражданского права находится в непосредственной зависимости и прямой от содержания людских заинтересованностей, и что благодаря этого гражданское право должно неизбежно расти вместе с ростом людской личности.

Но рост личности начинается с внешнего, материального. Исходя из этого первыми областями, в которых за личностью будут считаться субъективные права, являются области взаимоотношений имущественных и домашних, причем эти последние, домашние, отношения в примитивном быту рассматривались кроме этого под углом зрения заинтересованностей материальных (физиологических и экономических). Все то, что выходило за пределы этих материальных взаимоотношений, еще мало интересовало личность, а благодаря этого не находило себе отражения и в гражданском праве.

Мало-помалу, но, индивид начинает ценить и нематериальные, духовные, блага, и право начинает давать им охрану — сперва частичную, не сильный и бессистемную, а позже все полнее и полнее.

Мы не можем входить тут в детальное изложение постепенного роста гражданского права с данной стороны; укажем лишь на то, что кроме того в римском праве, этом столь культурном и развитом праве, духовная сторона людской личности отыскала себе лишь весьма не сильный и поверхностное отображение. Это возможно растолковано тем, что римское право, развивавшееся в основном в интересах торгового оборота, взяло отпечаток торгового, коммерческого духа.Viii. проблема нематериальных интересов

Благодаря этого праву новых народов было нужно самому пробивать дорогу. И оно, вправду, начало работу в различных местах, создавая разные отдельные университеты, каковые, казалось, сперва ничего общего между собой не имеют, но каковые, как мы можем видеть сейчас, сливаются в одно неспециализированное постоянное течение, имеющее собственной целью охрану духовных, нематериальных, заинтересованностей человека. Уже рассмотренная выше охрана прав личности проникнута данной тенденцией; укажем на кое-какие другие наиболее значимые явления этого рода.

Рядом с материальной, экономической деятельностью во всяком культурном обществе начинается деятельность духовная, имеющая собственной целью создание нематериальных, духовных, благ. Многие из продуктов данной духовной деятельности приобретают публичное признание, а благодаря этого делаются объективными, публичными благами а также покупают известную экономическую, материальную сокровище. Таково, к примеру, литературное произведение, картина живописца, научное либо техническое открытие.

Не только в правовых совокупностях примитивных народов, но кроме того еще в праве римском духовная деятельность подобного рода не давала никаких субъективных прав на ее продукты их авторам и не пользовалась никакой правовой защитой. Каждый имел возможность опубликовать либо воспроизвести без согласия автора его произведение, осуществить его техническое изобретение.

Как мало ценилась в римском праве духовная деятельность сама по себе, видно уже из того, что в хорошую эру, к примеру, поэма, написанная на чужом писчем материале, либо картина, нарисованная на чужой доске, принадлежали не поэту либо живописцу, а хозяину писчего материала либо доски. Действительно, для Юстиниана такая норма показалась уже конфузной и была отменена, но, однако, о каких бы то ни было авторских правах и в Юстиниановском Своде нет речи.

С таким положением вещей не имело возможности, само собой разумеется, мириться предстоящее развитие духовной деятельности в новом мире, и право начинает неспешно работу по созданию так прекрасно нам на данный момент известных авторских прав в широком смысле слова. Наряду с этим любопытно подчернуть, что и тут (как в праве на имя) в первую очередь приобретает себе признание имущественная сторона этих прав.

Так к примеру, так именуемое право литературной собственности в первый раз появляется не в виде права автора, а в виде права издателя произведения. С изобретением книгопечатания издание произведений стало обычным коммерческим предприятием, нуждающимся в защите собственных имущественных заинтересованностей. Ввиду этого издатели стали испрашивать себе у правительства особенные привилегии, запрещавшие перепечатку.

Позднее привилегии стали даваться на имя авторов, но правовая охрана все еще имеет собственной необыкновенной целью обеспечение имущественных заинтересованностей этих последних. Духовная деятельность взяла себе признание, но пока только постольку, потому, что она есть источником материальных благ.

Предстоящее развитие авторских прав идет в следующих двух направлениях. С одной стороны, на место сепаратных привилегий, создававших права только для отдельных авторов, мало-помалу появляются неспециализированные законы об авторском праве, превращающие охрану этих прав в неспециализированную норму.

Иначе, рядом со стороной имущественной начинает приобретать себе сторона и признание неимущественная, которая в литературном либо художественном творчестве играется, несомненно, громадную роль, и которая в этом отношении тесно сближает авторские права с вышеупомянутыми правами личности. Мы не будем тут вдаваться в очень спорный вопрос о юридической природе авторских прав, но, по крайней мере, не подлежит отрицанию то событие, что появление их в истории гражданского права воображает громадный ход вперед в деле охраны духовной стороны человеческой деятельности и человеческой личности.

Решительным моментом в деле выработки авторского права есть французский закон революционной эры (1793 г.), он послужил после этого базисом для предстоящего развития в XIX столетии во всей Европе. В течение этого столетия по примеру прав на литературные произведения взяли себе признание авторские права на произведения художественные, музыкальные и т. д. Область защищаемых прав все более и более расширяется, и чувствуется, что гражданское право тут еще находится в поре созидания.

Подобный процесс развития прошли и без того именуемые необыкновенные права промышленного характера. Главным и передовым типом тут есть право изобретателя, либо так именуемое патентное право. И тут развитие началось с сепаратных привилегий, монополий, которыми предоставлялось определенному лицу необыкновенное право на эксплуатацию известного изобретения.

После этого эти привилегии преобразовываются мало-помалу в неспециализированную норму, причем и тут по окончании некоторых Америки и несовершенных законов Англии решительное значение имел кроме этого французский закон времен революции (1791 г.). Но необыкновенные права данной группы и на данный момент имеют лишь имущественный темперамент. Таковы ли они уже по самой собственной природе либо же и тут со временем рядом с имущественной (тут, само собой разумеется, значительно более сильной) стороной проглянет сторона неимущественная — об этом делать выводы до тех пор пока тяжело.

Возрастающее значение духовной стороны людской личности не имело возможности не отразиться и на двух вторых очень важных вопросах гражданского права, каковые, но, в литературе и современном законодательстве трактуются не в полной мере одинаково, не смотря на то, что и имеют между собой неоспоримую сообщение.

Первый из них содержится в вопросе о юридической силе обязательств на действия неимущественные. Могу ли я методом соглашения с соседом обеспечить себя от тревожащей меня игры на рояле? Могу ли я обязать кого-нибудь написать о моем произведении рецензию?

Возможно ли подобные обязательства признавать юридически настоящими?

Римское право и в этом вопросе показало тенденцию отрицательную: в сфере обычного гражданского права (в противном случае в области административного imperium) в виде неспециализированного принципа оно провозглашало правило: лишь то возможно предметом обязательства, что возможно выплачено деньгами (еа enim in obligatione consistere, quae pecunia lui praestarique possunt).

Под влиянием этого римского правила и позднейшая юриспруденция впредь до относительно недавнего времени думала, что действия неимущественного характера не смогут быть предметом юридически настоящего обязательства. Многие из очень известный юристов держатся этого мнения и до сих пор.

Но в новейшее время рядом с этим мнением выступило второе (одним из инициаторов его есть Иеринг), которое отвергает основательность для того чтобы сужения обязательственной сферы и требует признания и за неимущественными обязательствами юридической силы. Благодаря этого на данный момент в отечественном вопросе стоят друг против друга два радикально противоположные воззрения; спор между ними на большом растоянии еще не кончен, но, по-видимому, второе воззрение чем потом, тем более одерживает верх.

И вправду, кроме того беглый пересмотр главных доводов соперников обязательств на действия неимущественные обнаруживает их полную несостоятельность.

Одним из первых в последовательности этих доводов есть утверждение, что гражданское право имеется принципиально право имущественных взаимоотношений. Но мы уже видели, что это утверждение имеется совсем неправильное petitio principii: кроме того в пределах ветхого гражданского права мы находим области неимущественного характера — в первую очередь область личных домашних взаимоотношений. Тем более неосновательно это утверждение для современного гражданского права с его неимущественным правом на имя и другими разнообразными правами личности.

Но и кроме этого указанное воззрение обречено на безнадёжное несоответствие. Представим себе, что обязательство на воздействие неимущественное (к примеру, не играть на рояле в соседней квартире) будет в соглашении обеспечено неустойкой. Чуть ли кто из представителей этого воззрения отправится так на большом растоянии, что начнёт отрицать кроме того возможность взыскания неустойки.

В это же время контракт о неустойке согласится обыкновенно только соглашением дополнительным, настоящим только тогда, в случае если вправду соглашение основное. В случае если же контракт о неустойке нельзя не принять настоящим, то, разумеется, нельзя не принять настоящим и соглашение основное.

Сообщённое, но, имеет силу не только для того случая, в то время, когда подобный соглашение обеспечен неустойкой. Представим себе, что неустойки назначено не было, но благодаря неисполнения контракта для агента появились какие-нибудь имущественные убытки, к примеру, в приведенном примере благодаря игры на рояле вопреки отечественному контракту я должен к перемене квартиры. Имею ли я право предъявить иск о возмещении этих имуществен-

ных убытков? Опять-таки чуть ли найдутся такие последовательные приверженцы разглядываемого взора, каковые стали бы отрицать возможность аналогичного иска. В случае если же таковой иск допустим, то разумеется, что его единственным основанием есть контракт между сторонами, поскольку игра на рояле сама по себе никакого правонарушения не образовывает.

Само собой разумеется, в случаях, только что рассмотренных, дело все же, в итоге, сводилось к требованиям имущественным (неустойка, возмещение убытков), и в этих пределах обыкновенно идут на уступку. Но, говорят, за этими пределами, т.е. в том месте, где кончаются имущественные вопросы, гражданскому праву делать нечего: если бы кроме того право и захотело забрать обязательства неимущественные под собственную защиту, оно все же сделать этого было бы не в состоянии: содержание их судом вынуждено быть неимеетвозможности, а нематериальные проблемы оценке не подлежат.

Но и это возражение неубедительно. В первую очередь мы заметим потом, что вопрос о возмещении нематериального вреда современным правом вовсе не решается так отрицательно, как это думается авторам указанного возражения.

Но и кроме этого современное гражданское право знает, не считая взыскания убытков, целый ряд других способов побудить должника к выполнению собственной обязанности, к примеру, угроза штрафом, личным арестом и т. д. Наконец, взыскание, штраф и т. п. вовсе не исчерпывают всего значения судебного решения суда. Вывод, словно бы принудительная осуществимость образовывает непременный атрибут всякого права, есть ошибочным: сила правовой нормы покоится не только на том, что она возможно осуществлена принудительно.

В огромном большинстве случаев кроме того простое признание судом (pronuntiatio) того события, что ответчик собственной (неимущественной) обязанности не выполнил, имело бы громадное практическое значение в смысле побуждения к выполнению таких обязательств. Предоставление истцу права опубликовать данный решение суда во общее сведение усилило бы это практическое значение многократно.

Известно так как, что и имущественные обязательства частенько исполняются не вследствие того что должник опасается судебного пристава, а вследствие того что он опасается потерять собственную деловую репутацию. Исходя из этого, если бы кроме того финансовое вознаграждение за нематериальный вред либо использование штрафа и ареста было признано нежелательным, все же нет обстоятельств закрывать для аналогичных обязательств двери суда и отказывать им в авторитетном судебном признании.

Пускай такое простое провозглашение и судебное признание не всегда, не для всех лиц будет иметь практическое значение, все же во многих случаях оно будет иметь это значение, и выбрасывать за борт эти многие случаи нет решительно никаких оснований. Пускай подобная судебная защита будет несовершенной, но лучше защита несовершенная, чем никакая.

Но, говорят потом, неспециализированное признание юридической силы за обязательствами на действия неимущественные привело бы к необъятному расширению гражданского права, к распространению его на такие случаи, каковые по самой природе собственной противятся юридической регламентации. Перед судом потянулись бы иски об обязательстве не курить, об обещании протанцевать на балу вальс и т. д. Судебное слушание стало бы довольно часто преобразовываться в увеселительный спектакль, совсем недостойный для правосудия.

Но и это возражение покоится на очевидном недоразумении. Первым условием для юридической силы всякого — кроме того имущественного — контракта есть наличность у договаривающихся воли придать собственному соглашению юридический темперамент (animus obligandi); так как сплошь и рядом кроме того обещания имущественного характера даются без намерения связать себя юридически (к примеру, брат обещает помощь брату при устройстве его имущественных дел и т.д.).

Во всех тех случаях, где никакого юридического намерения нет, очевидно, ни о каком обязательстве, ни о каком иске не может быть речи. В огромном же большинстве случаев из тех, которыми желают запугать нас авторы приведенного возражения (обещание не курить, протанцевать вальс и т. д.), как раз этого непременного условия, намерения обязаться юридически, не будет, благодаря чего вопрос об обещаниях этого рода сам собой отпадает.

Имеется ли налицо таковой animus obligandi либо нет, это вопрос факта, дать добро что для судьи будет пара тяжелее, чем целый ряд других фактических вопросов, с которыми ему приходится иметь дело каждый день. Вопрос, так, возбуждают лишь те случаи, где наличность animus obligandi установлена: стороны, заключая собственный контракт, имели определенное намерение придать ему юридическую силу; они сами стучатся в дверь гражданского правосудия, и на каком основании мы можем их оттолкнуть?

Будем ли мы опасаться возможностью увеселительных пьес унизить преимущество Фемиды? Но, во-первых, увеселительные пьесы нередки и при разборе имущественных дел, а, во-вторых, значительно более нужно опасаться другого: как бы нам за вероятным хохотом не проглядеть настоящих, настоящих слез, довольно часто связанных с нарушением неимущественных заинтересованностей…

Пренебрежение к духовным заинтересованностям есть только психотерапевтическим отголоском ветхого времени. Рост духовной стороны людской личности требует для этих заинтересованностей для того чтобы же признания, каким пользуются интересы имущественные. Совсем верно подметила это германская рабочая группа, производившая перерасмотрение проект Уложения. У высококультурного народа, -читаем мы в ее протоколах*(50), — обязательство имеет собственной задачей снабжать не только материальные блага, но и блага совершенные, ценность и значение которых растут вместе с ростом культуры.

Но старое воззрение, вынужденное отступать перед натиском данной культурной потребности, пробует задержаться на некоей средней позиции. Признавая необходимость допущения обязательств на действия неимущественные, многие из ученых современного гражданского права требуют, но, для для того чтобы допущения наличности важного, хорошего охраны, интереса (schutzwilrdiges Interesse).

Не хватает того, что стороны сами так ценили собственный интерес, что облекли его в форму юридического контракта; нужна проверка суда с позиций объективной общезначимости этого интереса. Духовный интерес, что имеет уже неспециализированное значение в данной среде, обязан взять юридическую защиту; то же, что имеет темперамент чисто личного, субъективного пристрастия данного лица, охране права подлежать неимеетвозможности.

Так, к примеру, контракт о том, дабы сосед не игрался по ночам на рояле, может рассчитывать, с данной точки зрения, на собственный признание перед судом, поскольку духовное благо ночного самообладания имеется на данный момент уже объективное, общепризна-ваемое благо. Иное дело соглашение, которым лицо выговаривает лишь, дабы сосед не игрался какой-либо одной пьесы, слышать которую оно, по своим личным воспоминаниям, неимеетвозможности; вопрос о признании для того чтобы соглашения уже возможно вызывающим большие сомнения, поскольку защищаемое им благо имеет лишь персональный, чисто субъективный интерес.

Но и это среднее вывод должно быть решительно отвергнуто. Мы знаем уже, что новейшее развитие правосознания движется не только по пути признания прав личности по большому счету, но и по пути признания прав конкретной людской личности. Совсем справедливо и на данный вопрос отвечала германская рабочая группа: Хорош охраны каждый интерес, что не нарушит границ закона либо личной свободы.

Нет необходимости в иных границах, не считая той, которая требует, дабы обязательство не противоречило закону либо хорошим нравам.

С подобной борьбой воззрений мы видимся и в другом вопросе, связанном с духовными, нематериальными, заинтересованностями, — как раз в вопросе о возмещении так именуемого морального ущерба. Мы видели, что данный вопрос сплетается с только что рассмотренным вопросом о значении обязательств на действия неимущественные, не смотря на то, что отнюдь с ним не сходится.

Неисполнение соглашения кроме того имущественного содержания может причинить агенту, не считая материального вреда, еще нематериальные проблемы; любое обычное правонарушение (деликт) возможно источником глубоких нравственных потрясений для того, против кого оно было совершено. Хозяин гостиницы не предоставил вам обещанного по телеграфу номера, благодаря чего вам, возможно, с семьей, было нужно совершить ночь на улице. Какой-либо преступник похитил у вас материалы для подготовлявшегося вами произведения либо стёр с лица земли последнюю фотографическую карточку вашей покойной матери и т. д., и т. д. И вот перед правом появляется тяжёлый вопрос, возможно ли во всех аналогичных случаях проигнорировать нематериальный вред этого рода, ограничиваясь только стороной имущественной.

Римское право и тут принципиально держалось данной второй точки зрения, допуская некое вознаграждение за нематериальный вред только в отдельных необыкновенных случаях (к примеру, при исках об обиде — actio injuriarum). Эту римскую точку зрения усвоила себе и юриспруденция новых народов. Еще на данный момент очень распространено учение о том, что возмещение нематериального вреда неимеетвозможности входить в задачи гражданского права: данный вред, во-первых, не может быть оценен на деньги, а, во-вторых, если бы кроме того такая оценка была каким-нибудь образом вероятна, она была бы нежелательна, поскольку она унижала бы те самые духовные блага, каковые хотят возвысить и охранить.

Но и тут в десятнадцатом веке рядом с этим воззрением появилось второе, которое вычисляет гражданское право принципиально обязанным забрать эти попираемые нематериальные интересы под собственную защиту. В первую очередь, это воззрение зародилось в практической юриспруденции, как раз в практике судов французских и британских, каковые стали обширно давать финансовое удовлетворение за моральный вред. За практикой мало-помалу отправилась и теория, а после этого это воззрение перекинулось и в другие страны.

В частности, в Германии тёплыми защитниками его явились такие авторитеты, как Иеили Гирке. Настроение в пользу возмещения нематериального вреда стало расти и, не обращая внимания на столь же тёплую оппозиционеров, в значительной мере отыскало себе отражение в новейших кодификациях.

Действительно, все они в принципе стоятна мнению не возмещения морального ущерба (_ 253 Германского Уложения: Wegen eines Schadens, der nicht Vermogenschaden ist, kann Entschadigung in Geld nur in den durch das Gesetz bestimmten Fallen gefordert werden; ст. 28 Швейцарского уложения: Eine Klage auf Schadenersatz oder aufLeistung einer Geldsumme als Genugtuung ist nur in den vom Gesetze vorgesehenen Fallen zulassig); однако все они делают из этого принципа далеко идущие исключения.

Так, в соответствии с Германскому уложению (_ 847), при телесного повреждения, повреждения здоровья, лишения свободы либо нарушения женской чести гражданский суд может назначить некое честное вознаграждение и за нематериальный вред. Потом, предоставляя суду право понижения назначенной в соглашении неустойки, если она покажется чрезмерной, Германское Уложение предписывает, но, суду при таких условиях принимать к сведенью и нематериальные интересы того, кто эту неустойку выговорил (_ 343).

Наконец, сверх того, германский уголовный закон при целом последовательности правонарушений (клевета, нарушение авторского права и т. д.) предоставляет суду право назначить, сверх уголовного наказания, еще и личный штраф (так называемый. Busse) в пользу потерпевшего в виде его удовлетворения.

Швейцарский закон об обязательствах 1911 г. идет еще дальше. Установив в ст. 47, что при убийства либо телесного повреждения суд может возложить на преступника обязанность уплатить некую соответственную сумму потерпевшему либо его ближним в виде удовлетворения, он после этого в ст.

49 дает для всех других правонарушений следующее неспециализированное правило: Кто окажется потерпевшим в собственных личных отношениях (wer in seinen persunlichen Verhaltnissen verletzt wird), может при наличности вины правонарушителя потребовать возмещения вреда, а в том месте, где это оправдывается тяжестью правонарушения либо виновности, может потребовать, сверх того, и уплаты финансовой суммы в виде удовлетворения. Необходимо отметить, но, что приведенное распоряжение закона 1911 г. есть некоторым сужением соответственной статьи (ст.

55) прошлого Швейцарского Уложения об обязательствах (1881 г.): это последнее не знало оговорки где это оправдывается тяжестью правонарушения либо виновности. Однако, кроме того в его нынешнем виде Швейцарское обязательственное Уложение распространяет принцип вознаграждения за нематериальный вред на всю область правонарушений, потому, что они сопровождались повреждением личных взаимоотношений. Что же такое, по терминологии Швейцарского Уложения, эти индивидуальные отношения, мы уже знаем из прошлого: этим именем обозначается вся совокупность нематериальных заинтересованностей каждой конкретной личности. Нарушение личных взаимоотношений, — говорит один из комментаторов Швейцарского Уложения, — определяется не in abstracto, а в связи с самой личностью потерпевшего.

Наконец, и отечественный (внесенный в гос думу) проект обязательственного права идет по тому же пути, не смотря на то, что и не совсем в соответствии с со собственными двумя только что приведенными примерами. Так, в первую очередь, по примеру Германского уложения, он устанавливает возмещение нематериального вреда при некоторых определенных деликтах.

Статья 1201 говорит: В случаях причинения обезображения либо иного телесного повреждения, равно как и при лишения свободы, суд может назначить потерпевшему финансовую сумму по честному усмотрению, принимая к сведенью, была ли со стороны виновного найдена другие обстоятельства и злонамеренность дела, хотя бы потерпевший не понес никаких убытков (нравственный вред). Статья 1202 присоединяет ко мне обольщения и случаи любодеяния.

Потом проект заимствует из германского кодекса и положение относительно неустойки: ст. 70 предписывает судье при понижении данной последней принять в мысль не только имущественные, но и другие честные интересы верителя. Сверх того, мы имеем в отечественном проекте следующее малоизвестное прошлым кодексам и очень любопытное правило.

Статья 130 гласит: Верителю должны быть компенсированы убытки, каковые конкретно вытекают из неисполнения должником обязательства и каковые могли быть предвидены при заключении соглашения. Должник, умышленно либо по неотёсанной неосторожности не выполнивший обязательства, возможно присужден к возмещению и других, не считая вышеуказанных, убытков, хотя бы они заключались не в имущественном, а нравственном вреде и не подлежали правильной оценке.

Как видим, отечественный проект выходит уже за пределы деликтов и устанавливает возмещение нематериального вреда кроме того при (умышленном либо по неотёсанной неосторожности) неисполнении соглашений. Действительно, такое неспециализированное правило по отношению ко всем контрактам при ограничении возмещения нравственного вреда только некоторыми деликтами, может повести к курьезным и несправедливым последствиям (к примеру, мастер, не доставивший мне к сроку костюма, будет нести ответственность за нравственный вред, а преступник, похитивший тот же костюм, отвечать не будет)*(51); однако подобным расширением ответственности за нематериальный вред на область соглашений отечественный проект на большом растоянии обгоняет собственных западноевропейских предшественников.

Все эти факты непреложно говорят о том, что проигнорировать нематериальный вред чем потом, тем более делается неосуществимым. Самые исключения, допущенные новейшими кодификациями из принятого ими неспециализированного начала о невозместимости этого вреда, в корень подрывают аргументацию в пользу этого начала.

Нравственный вред не может быть оценен на деньги! Но так как для указанных в законе отдельных случаев возможность таковой оценки согласится; отчего же она не согласится по большому счету? Мотивы к Германскому уложению оправдываются тем, что оценка нематериального вреда зависит в высокой степени от судейского усмотрения, и распространить это усмотрение на все случаи означало бы дать в руки суда страшный суверенитет над всей областью спорных взаимоотношений.

Мотив для Германского уложения неожиданный: мы знаем уже, что в целом последовательности значительно более вызывающих большие сомнения позиций оно нисколько не останавливалась перед настоящим судебным суверенитетом. В это же время как раз тут ни о каком суверенитете не может быть речи: в вопросе о вознаграждении нематериального вреда дело идет не об установлении таковой либо другой, в законе не предусмотренной нормы, а об оценке известных фактических обязательств.

Само собой разумеется, какая-либо правильная оценка нравственного вреда неосуществима, но вопрос идет, фактически, не об оценке, а о предоставлении потерпевшему некоего удовлетворения, некоей компенсации за перенесенное. Как верно говорит Гирке, ввиду того, что деньги являются ключом к целому последовательности совершенных благ, уплата потерпевшему известной финансовой суммы открывает для него возможность вознаградить себя вторыми духовными эйфориями и в этом смысле воображает для него настоящий эквивалент потерянного.

Вместе с тем падает и второе возражение — о том, что таковой оценкой самые нематериальные блага унижаются. Если они не унижаются при телесном повреждении, лишении свободы либо посягательствах на женскую честь, то из-за чего они будут унижены вознаграждением при грабеже, воровстве и всех других деликтах?

Неосновательно, наконец, да и то опасение, что установление ответственности за нравственный вред создаст благоприятную землю для разнообразных неблаговидных а также аморальных притязаний: супруг, к примеру, будет искать возмещения нравственного вреда с любовника собственной жены и т. п. Дать отпор всем таким притязаниям — прямая обязанность суда: правило о возмещении нравственного вреда создается, само собой разумеется, только для тех случаев, в то время, когда пострадавший вправду потерпел таковой вред, вправду перенес страдания, а не для случаев несложной возможности этих последних. Имеется ли в данном конкретном случае настоящий нравственный вред либо же лишь спекуляция на получение финансовой суммы, разобраться в этом — естественная фактическая задача суда.

По крайней мере опасение аналогичных единичных неблаговидных притязаний не может служить основанием к тому, дабы покинуть без внимания все настоящие нравственные страдания людей. Без охраны нематериальных благ правовая защита сплошь и рядом окажется несложной насмешкой.

Так, ограничение ответственности за нравственный вред лишь случаями некоторых правонарушений не находит для себя оснований: то, что признано честным для одного случая, не может быть несправедливым для других. Да и то расширение данной ответственности на всю область личных взаимоотношений, которое содержит Швейцарское уложение, должно быть приветствуемо как большой ход вперед.

Но, возможно, возмещение нравственного вреда должно быть ограничено пределами правонарушений (деликтов)? Возможно, по отношению к обязательствам из соглашений право может ощущать себя от данной задачи свободным? Как мы видели, и Германское, и Швейцарское Уложения в области контрактов выдерживают собственный отрицательное отношение к нравственному вреду последовательно.

Мотивом помогает то мысль, что тут заключающий контракт уже заблаговременно может предвидеть возможность нравственного вреда и потому может обеспечить себя установлением на случай неисполнения неустойки. Но это мысль неубедительно.

С одной стороны, далеко не всегда возможно при самом заключении соглашения предусмотреть все те тяжелые положения, в каковые может поставить неисправность должника, а, иначе, как справедливо отметил Гирке, это один из тех доводов, в базе которых лежит предположение, что гражданское право пишется для тертых деловых людей. Ввиду этого принципиальнее и вернее поступает отечественный проект об обязательствах, устанавливая неспециализированную обязанность возмещения нравственного вреда при неисполнении контрактов. Вызывающим большие сомнения лишь есть принятое им ограничение данной ответственности случаями умысла либо неотёсанной небрежности.

По крайней мере, как видим, принципиальные предрассудки в отечественном вопросе уже сломлены, и старое воззрение сдает одну позицию за второй. Чем более начинается человечество, чем более начинает оно жить разносторонними нематериальными заинтересованностями, тем более праву приходится брать их под собственную защиту, и, например, гражданское право неимеетвозможности уклониться от участия в данной защите. Пускай гражданско-правовая защита будет неполной и несовершенной, но, повторяем, лучше такая защита, чем ничто.

Кроме того несовершенная защита содержит напоминание о необходимости бережного отношения к нематериальным заинтересованностям людей; кроме того такая защита будет иметь исходя из этого огромное воспитательное и предупредительное значение.

IX. Неприятность производной личности (юридические лица)

Возрастающее значение личности неимеетвозможности не сказываться и в юридическом положении создаваемых ею учреждений и союзов. В этих последних личная личность находит себе восполнение и естественное продолжение.

Но союзные образования отнюдь не составляют явления лишь новейшего права. Наоборот, уже всякое старое общество характеризуется разнообразными формами коллективизма; оно все складывается из таких либо иных альянсов — родов, общин и т. д., вне которых индивид пребывать неимеетвозможности, вне которых самая правоспособность его немыслима. Но все эти альянсы имеют для индивида принудительный темперамент: он неимеетвозможности не пребывать в них, неимеетвозможности выбирать их собственной волей, неимеетвозможности, по неспециализированному правилу, и выйти из них добровольно.

С течением времени кое-какие из этих альянсов (к примеру, род, община) теряют собственный прежнее безграничное значение, но вместо их довольно часто появляются другие альянсы для того чтобы же недобровольного, принудительного типа, к примеру, опытные корпорации позднейшей Римской империи, западноевропейские цехи и т. д.

Но, как бы ни изменялись в истории виды этих принудительных альянсов, на известной ступени развития самая принудительность их должна была появляться тормозом для свободного проявления личной инициативы и силы. Нужные в свое время, в то время, когда отдельная личность еще была через чур не сильный и в то время, когда неокрепнувшее еще государство не имело возможности дать ей надлежащей всесторонней защиты, все эти принудительные альянсы с трансформацией указанных условий потеряли собственный прошлое нужное значение и стали давать себя знать лишь собственными отрицательными сторонами.

Конечно исходя из этого, что все прогрессивное перемещение в области гражданского права, как в ветхом Риме, так и у новых народов сводилось к борьбе с этими принудительными альянсами, остатками ветхого родового, общинного либо феодального строя. Личность стремилась высвободить себя от этих принудительных пут, выйти на самоопределения и дорогу самодеятельности.

Но эта личная самодеятельность отнюдь не исключает потребности в соединении с другими себе подобными с целью достижения тех или других неспециализированных целей, потребности в альянсах. Развитие личности требует лишь замены альянсов принудительных альянсами необязательными. И вправду, такая замена совершается на глазах истории: очищая неспешно арену гражданского права от обломков ветхого строения развивающаяся личность покрывает ее многообразными новыми сооружениями.

Гражданско-правовые соединения лиц для совместной деятельности смогут иметь различный характер и различные цели, благодаря чего для гражданского права появляется нелегкая задача отыскать для всего этого разнообразия подходящие формы. И работа над созданием этих форм идет еще от времен римского права. Оставляя и тут подробности в стороне, укажем только главные из этих известных современному гражданскому праву форм.

Несложную и вместе с тем старейшую из них воображает так именуемое товарищество (римская societas). Ее юридическая сущность содержится в том, что лица, соединяющиеся для одной неспециализированной цели, юридически не исчезают в созданном ими альянсе; перед лицом гражданского права, перед третьими лицами они, а не альянс, являются агентами, ответчиками и истцами.

Арестант ими между собой товарищеский контракт формирует лишь узнаваемые обязательства между ними, следовательно, регулирует лишь внутреннюю сторону их взаимоотношений, не изменяя стороны внешней. Соглашение о товариществе может касаться одного единственного дела (к примеру, приобретения сообща имения), по выполнении которого оно заканчивается; оно может иметь в виду и некую более долгую цель (совместное ведение какого-либо предприятия); но будет ли одно либо второе, по крайней мере, подобное соглашение характеризуется тем, что оно не формирует какого-либо нового юридического центра, нового субъекта прав, хорошего от отдельных товарищей.

Но развивающиеся интересы гражданской судьбе не всегда могут удовлетвориться таковой формой. Чем дольше цель альянса, чем неизвестнее его вероятный состав, тем более желательным делается придать этому соединению темперамент некоего нового юридического центра, обособленного от отдельных физических лиц, входящих в его состав, и располагающего своим собственным имуществом.

По окончании продолжительных поисков римское право в первый раз разрешило эту задачу созданием так именуемого юрлица.С момента собственного учреждения альянс начинает рассматриваться правом как некое независимое лицо, наделенное особенной гражданской правоспособностью; оно имеет собственный имущество, через собственных представителей вступает в соглашения с внешним миром, ищет и отвечает на суде. Отдельные члены этого альянса закрываются его новой юридической личностью: юрлицо сохраняет собственный тожество, не обращая внимания на смену отдельных участников; оно отвечает своим имуществом, а также при дефиците такового взыскания третьих лиц не смогут быть обращены на личное имущество отдельных участников.

Созданная в первый раз римским правом фигура юрлиц была воспринята правом новых народов и отыскала себе у них очень широкое использование. Являясь только известной формой для определения внешних взаимоотношений альянса и допуская различные внутренние отношения между участниками, фигура юрлица была в высокой степени пригодной для самых разнообразных соединений. В эту форму имели возможность вылиться разные торговые и предприятия, и всевозможные альянсы с целями неимущественными — альянсы религиозные, научные, артистические, спортивные и т. д. Чем потом, тем более разрасталась сеть этих альянсов, и мы знаем, как на данный момент вся публичная судьба переплетена ими.

Но в форму юрлица смогут отлиться не только альянсы; уже в позднем римском праве эта форма была приспособлена и для так называемых учреждений (Stiftungen, fondations). Те либо другие цели (призрение бедных, насаждение просвещения и т. д.) смогут выходить далеко за пределы личной судьбе; в это же время служение им может составлять заветнейшее рвение человека.

Ввиду этого конечно желание и тут отделить служение этим целям от определенного физического субъекта, придать этому служению постоянства и характер прочности. Это достигается созданием учреждений: для постоянного служения указанной цели назначается имущество и определяются те органы, каковые будут эксплуатировать его соответственно назначению. Благодаря этого и тут перед нами появляется некий новый юридический центр, имеющий собственную особенную правоспособность и свободный от тех или других физических лиц.

В случае если признание всех аналогичных организаций составляло нужное условие культурного и экономического прогресса, то, иначе, появление, а тем более широкое развитие их поставило на очередь множество очень тяжёлых вопросов. Мы не можем входить тут в обстоятельное изложение их; мы должны покинуть в стороне, к примеру, все особые вопросы акционерного права либо столь волнующий отечественное время вопрос об отношении законодательства к трестам и синдикатам. Мы ограничимся лишь самыми главными вопросами неспециализированного, принципиального характера.

Юридические лица были в течение всего XIX века одной из любим-нейших тем в цивилистической литературе. И, вправду, уже самый факт их особенной правоспособности давал богатую пищу для теории права. Чем растолковать эту правоспособность, чем растолковать то событие, что некое публичное образование рассматривается и действует в обороте как единичный настоящий человек, как физическая личность (personae vicem fungitur)?

В ответ на данный вопрос в течение XIX века был предложен множество учений, начиная с теории фикции и заканчивая теориями, отрицающими по большому счету самое понятие субъекта прав (как-то мы видели выше в учении Густава Шварца). Не будем останавливаться на изложении этих учений, отметим лишь следующее.

С одной стороны, при ответе вопроса о природе юрлиц, вопроса о том, воображают ли они некую фикцию отечественного юридического мышления либо же настоящую действительность, конечно, в первую очередь, дать добро вопрос о том, что мы разумеем под словом действительность в сфере правовых явлений. Разное познание последней дает, само собой разумеется, и разные ответы на вопрос о природе юрлиц.

Так, к примеру, с позиций наивного реализма в отечественной области, того реализма, для которого реально лишь то, что более либо менее осязаемо, юрлицо, конечно, будет фикцией, а вдруг с фикциями оперировать нежелательно, то настоящих субъектов прав, прячущихся под видом юрлиц, нужно будет искать либо в дестинаторах (Иеринг), либо в самом имуществе (Brinz). Наоборот, с позиций того необычного солипсизма, на земле которого стоит Л.И.Петражицкий и для которого объективная действительность заменяется некоторым психологическим субъектным понятием, не только юрлицо, но кроме того и обычный физический человек будет казаться лишь идеей (понятием) — наравне с каким-нибудь сатаной, другими продуктами и лешим расстроенного воображения.

Выяснение преюдициального вопроса о социальной действительности есть, так, нужным предположением для верного теоретического разрешения вопроса о природе юрлиц. Думается, что юридическая действительность имеется по большому счету некая особенная действительность: самый физический человек, преобразовываясь в юридического субъекта прав, утрачивает в значительной степени собственную действительность естественную; для понятия субъекта прав равнодушен рост, цвет волос и т. д. В особенности в сфере имущественного оборота право мыслит людей в первую очередь в качестве некоторых абстрактных центров хозяйственной судьбе. Понятие субъекта прав, так, имеется по большому счету некое техническое, условное понятие, которое как таковое в полной мере применимо и к лицам юридическим.

Иначе, все эти споры о природе юрлиц имеют не только теоретическое значение. Такое либо иное познание данной природы приводит и к разным практическим выводам, предопределяя принципиальное отношение к главным вопросам данной области. Сообщение эта наглядно продемонстрирована Салейлем в его отличном произведение De la personnalite juridiqe (Paris, 1910).

Одним из первых в последовательности этих главных вопросов есть вопрос об условиях для происхождения юрлиц. без сомнений, что для происхождения юрлица нужен, в первую очередь, акт личной воли, т.е. волеизъявление его соучредителей (мы говорим тут только о юридических лицах частного права, оставляя учреждения публичного права — к примеру, казну, земства, муниципальные управления и т. д. — в стороне). Но, спрашивается, достаточно ли одного для того чтобы частного волеизъявления либо же, сверх того, нужна еще какая-либо санкция со стороны страны?

В теории мы и поныне встречаем на данный счет два противоположных мнения. В соответствии с одному из них, такая санкция, непременно, нужна; она вызывается мыслями как теоретического, так и практического характера. В особенности на этом требовании настаивают представители теории фикции; гражданская правоспособность юрлиц, говорят они, не есть что-то естественное, как правоспособность лиц физических; это что-то неестественное, что возможно даровано лишь страной.

Иначе, происхождение юрлица обозначает появление в составе гражданского общества нового участника этого последнего, и конечно, дабы данный новый член был признан обществом (т. е. его выразителем — страной), был принят им в собственную среду. Наконец, утверждение со стороны страны нужно как средство для охраны этого последнего против таких союзных образований, каковые смогут быть для него страшны, и для охраны публики против разнообразных дутых компаний, ставящих собственной необыкновенной целью спекулятивную наживу.

Второе направление все это решительно отрицает, причем главными приверженцами этого направления являются представители теории действительности юрлиц. юрлицо отнюдь не есть что-то фиктивное, созданное искусственно отечественным юридическим мышлением; оно — некая публичная действительность, и потому правоспособность его так же естественна, как правоспособность человека.

В свободе частных лиц к совершению юридических актов ео ipso содержится и свобода создавать учреждения и союзы. Эта свобода возможно ограничена лишь неспециализированными рамками гражданско-правовой деятельности, т. е. требованиями, дабы появляющееся юрлицо не противоречило закону, хорошим нравам и т. д. Для каких-нибудь предстоящих ограничений нет никаких оснований.

Каждому из этих двух воззрений соответствуют и две разные практические совокупности: первому — совокупность утверждения либо, вернее, совокупность концессионная, второму — совокупность свободного образования.

Борьба между этими двумя воззрениями наполняет собою все истекшее XIX столетие, причем колебания от одного к второму из них отражаются как в законодательстве, так и в судебной практике. При сем том колебания эти, чем потом, тем заметнее склоняются в сторону все большей и большей свободы юрлиц.

Кодификации начала XIX века — Code civil и Австрийское Уложение — заняли в этом вопросе положение весьма неизвестное. В частности, во Франции сейчас возможно констатировать достаточно отрицательное отношение к вопросу об образовании юрлиц. Кроме того революционная эра, поставившая своим лозунгом свободу личной самодеятельности, не решилась провозгласить принципа свободного образования юрлиц.

С одной стороны, та абсолютистическая вера в страну, о которой было сообщено выше, принципиально противилась всяким альянсам, каковые стали бы между личностью и государством. Иначе, революционное правительство недружелюбно относилось к могущественнейшим корпорациям того времени — корпорациям церковным.

В эру создания Code Napoleon положение переменилось: альянсы стали вызывать опасения уже с противоположной точки зрения, с позиций собственной революционности; но неспециализированное отношение к вопросу осталось прежнее — как раз отношение опасливой неопределенности. Благодаря этого из неясных положений Code civil французская юриспруденция вывела как неспециализированное правило французского права концессионную совокупность происхождения юрлиц. не меньше туманен и _ 26 Австрийского Уложения; по крайней мере, и в Австрии в первой половине XIX столетия господствовала решительная наклонность к той же концессионной совокупности.

Но с 60-х годов замечается определенный поворот. Перемещение в пользу более свободного образования юрлиц начинается везде в области торгового оборота, что требует облегчения для происхождения торговых товариществ, в особенности акционерных компаний. После этого это перемещение перебрасывается в область гражданского права, где борьба концентрируется, в основном, около альянсов с совершенными целями.

Под давлением этого перемещения совершается постепенный переход от концессионной совокупности к так называемой явочной совокупности, либо совокупности Norma-tivbestimmungen: закон устанавливает узнаваемые условия, которым юрлицо должно удовлетворять, и после этого каждый альянс, удовлетворяющий этим условиям, уже ео ipso в праве на внесение его в реестр; со внесением же в реестр он фигурирует в деловом обороте в качестве юрлица без какого-либо особенного акта со стороны тех или других органов власти.

Во Франции выражением этого перемещения являются Законы 1867 г. (об акционерных компаниях, о так называемых societes anonymes), 1893 г. и, наконец, Закон 1 июля 1901 г. для альянсов с совершенными целями, что, устанавливая узнаваемые неспециализированные требования, провозглашает в виде неспециализированного правила: Les associations de persormes pourront se former librement sans auto-risations ni declaration prealable.

Медлительно, с колебаниями, но по тому же пути идет и Герма

Что делать, если Вы хотите добиться возмещения морального вреда?


Удивительные статьи:

Похожие статьи, которые вам понравятся:

Понравилась статья? Поделиться с друзьями: