Влияние французской словесности па ход развития русской

Les traducteiirs son! les chevaux de trait de la civilisation.

Joseph de Maistre Переводчики — почтовые лошади просвещения.

АС. Пушкин

Пожалуй, нет ни одной европейской культуры, о которой Пушкин высказывался бы столь противоречиво, сколько о французской. «Mon ami, je vous parlerai la langue de Г Europe, elle m’est plus familiere que la notre»1 — «Мой дорогой друг, я обращаюсь к Вам на языке Европы, он мне более привычен, чем отечественный» — так начинается письмо Пушкина П.Я. Чаадаеву, написанное, как неизменно, на французском языке. Роль французского языка в русском обществе первой половины XIX в. общеизвестна.

Российская Федерация — часть Европы. Она приняла французский язык в качестве языка межнационального общения. Не обращая внимания на политическое недоверие к Франции, вызванное наполеоновским походом в Россию, русское общество продолжает

Пушкин А.С. Поли. собр. соч.; В 10 г. 2-е изд. М, 1958. Т. 10. С. 363.

в салонах сказать на французском языке, просматривать в подлиннике произведения французских авторов, и пользуется французским языком в официальной и личной переписке. «Монархия французского языка», по определению Жозефа де Местра1, не только не упала в следствии роста национального самосознания населений украины, но, наоборот, еще более укрепила собственные позиции.

Роль французского языка в русском обществе не исчерпывается, но, лишь исполнением функций средства устного и письменного общения в высшем свете.Влияние французской словесности па ход развития русской Запрещено недооценивать значение французского языка для развития русского, в особенности в его письменной форме, русской словесности. Отыщем в памяти, как оценивал Пушкин состояние языка русской прозы в 1825 г. в статье «О предисловии г-на Лемонте к переводу басен И.А.

Крылова»: «Проза отечественная так еще мало обработана, что кроме того в несложной переписке мы принуждены создавать обороты для изъяснения понятий самых обычных, так что леность отечественная охотнее выражается на языке чужом, коего механические формы в далеком прошлом готовы и всем известны»2. Слово создавать выделено в тексте самим Пушкиным. И, как мы знаем, это «создание» оборотов речи родного языка осуществлялось Пушкиным в большой степени по моделям французского языка, т.е. методом перевода, калькирования французских оборотов речи.

Но не нужно и переоценивать роль французского языка в совершенствовании и развитии языка русской прозы, а правильнее, письменной формы русского литературного языка.

Как мы знаем, Пушкин не жаловал французскую возможности и поэтическую традицию французского языка в области стихосложения: «Нет сомнения, что стихосложение французское самое своенравное и, смею сообщить, неосновательное»3. Досталось и «великим французам»: «Всем как мы знаем, что французы народ самый антипоэтический. Лучшие писатели их, славнейшие представители этого остроумного и хорошего народа, Montaigne, Voltaire, Montesquieu.

Лагарп и сам Руссо, доказали, сколь чувство красивого было для них чуждо и неясно»4. Не в чести была и Французская философия: «…мысли фактически французские уже ветхи; следовательно, не мысли, а неспециализированные места: сами французы заимствуют их у англичан и немцев»5; «она (германская философия. — И.Г.) спасла отечественную молодежь от холодного скептицизма

1 См.: Duron J. Langue francaisc langue humaine. Paris. 1963. P. 67.

2 Пушкин А.С. Поли. собр. соч. Т. 7. С. 31.

3 В том месте же. С. 243.

4 В том месте же. С. 264.

5 В том месте же. С. 113.

.

французской философии и удалила ее от упоительных и вредных мечтаний, каковые имели столь страшное влияние на лучший цвет предшествовавшего поколения!»1 И наконец, апофеоз критики в адрес французских писателей; «В них нет и не было благородной любви к мастерству и к красивому. Жалкий народ!»2

Эти и многие другие подобные высказывания о словесности, поэзии, философии, театре «остроумного и хорошего народа», казалось бы, с достаточной очевидностью демонстрируют отношение Пушкина к французской культуре. Но в чем обстоятельства для того чтобы сарказма? Из-за чего Пушкин столь пренебрежительно высказывался о французской словесности, о французских культурных традициях?

Быть может, с высоты гения русской поэзии, достигшей уже к тому времени большого расцвета, он с некоторым скептицизмом наблюдал на то, что создавалось поэтами других государств, его предшественниками и современниками, чье мастерство он уже превзошел. Либо он был уже blase (Пушкин обожает это французское слово и частенько употребляет его в письмах, заметках, статьях, не находя достаточно правильного эквивалента для перевода в современном ему русском языке), т.е. пресыщен французской культурой, окружавшей его с самого детства, и утомлен подражаниями французским примерам в русской литературе, театре, философии.

Постараемся разобраться в том, что стоит за этими оценочными высказываниями, и выяснить подлинное отношение Пушкина к французской словесности, французской поэзии, французскому языку, его ясным их влиянию и свойствам на русскую словесность.

Перед тем как проанализировать темперамент влияния французской словесности на русскую и постараться установить факторы, сдерживавшие ее развитие либо, наоборот, содействовавшие ему, попытаемся выяснить, что осознавал Пушкин под термином словесность. В современном русском языке это слово во всех значениях до тех пор пока считается архаизмом. Действительно, на данный момент словесность снова входит в потребление, заменяя собой словосочетание литература и язык либо слово филология.

Во времена же Пушкина, в случае если делать выводы по заметкам, статьям и письмам того периода, термин словесность был очень употребим и в первую очередь обозначал литературу, совокупность литературных произведений какого-либо народа и уже позже учебный предмет и филологические науки. Исходя из этого возможно высказать предположение, что, говоря о французской словесности, Пушкин

прежде всего имел в виду язык литературы и французскую литературу, т.е. тот пласт французского языка, что употреблялся французами в письменной речи.

В черновой заметке, озаглавленной «О обстоятельствах, замедливших движение отечественной словесности», явившейся откликом на статью А. Бестужева «Взор на русскую словесность в течение 1823 г.», размещённую в «Полярной звезде» в 1824 г., Пушкин писал: «У нас еще нет ни словесности, ни книг, все отечественные знания, все отечественные понятия с младенчества почерпнули мы в книгах зарубежных, мы привыкли мыслить на чужом языке; просвещение века требует ответственных предметов размышления для пищи умов, каковые уже не смогут ограничиваться блестящими играми гармонии и воображения…»’ Так, говоря о словесности, Пушкин имеет в виду литературный язык в целом, способности языка высказывать сложные и ответственные «предметы размышления» в интересах просвещения. В противном случае говоря, словесность понимается Пушкиным достаточно обширно.

Увлекательное подтверждение тому возможно найти у самого Пушкина. О. Холмская, разбиравшая черновые записи поэта, обратила внимание на любопытную подробность. В черновике статьи «Об альманахе Северная лира» (1827) Пушкин, сравнивая заслуги перед отечеством Ломоносова и Петрарки, первоначально написал: «В действительности сии два великие мужа имеют между собою сходство.

Оба сотворили язык собственного отечества…» Слова сотворили язык в рукописи были зачеркнуты и сверху написано: основали словесность, отметила О. Холмская2. Так, понятия словесность и язык выясняются у Пушкина тесно связанными.

Исходя из этого для того чтобы выяснить, как оценивал Пушкин французскую словесность, и то, как влияла она через подражания и переводы на русскую, нужно, как это быть может, отделить понятие художественной литературы от понятия словес?гости как всей совокупности ясных средств языка. Что же касается художественной литературы, то и внутри ее. по всей видимости, следовало бы отделить поэзию от прозы, поскольку отношение Пушкина к французской поэзии и к французской прозе, и к ясным свойствам французского языка в поэзии и в прозе было разным.

В черновых записках, сделанных в 1822 г. и воображающих собой замысел так и не написанной статьи «О французской словесности», Пушкин быстро выступает против подражания французским литературным примерам, французской словесности: «…как

1 Пушкин А.С. Поли. собр. соч. Т. 7. С. 276.

2 В том месте же. С. 644.

1 Пушкин А.С. Поли. собр. соч. Т. 7. С. 18.

2 Холмская О. переводческие дискуссии и Пушкин пушкинской поры //

Мастерство перевода. М„ 1959. С ЗП—312.

возможно ей подражать: ее глупое стихосложение — робкий, бледный язык — всегда на помочах…»1 Но, говоря о французской словесности, он в действительности имел в виду только французское стихосложение и французскую поэзию, поскольку прежде всего именовал имена Малерба, Буало, Менара и других поэтов, т.е. тех самых, с которыми связывается понятие «красивых неверных» в истории перевода. Эти поэты не только собственными уникальными произведениями, но и переводами-переделками во многом содействовали совершенствованию французского французского стихосложения и литературного языка.

Пушкин осуждает французов: «Малерб держится четырьмя строчками оды к Дюперье… Менар чистый, но не сильный… Ракан, Воатюр — дрянь… Буало убивает французскую словесность…»2

Одновременно с этим подражание остается еще главной тенденцией в русском творчестве. Подражание предполагает и определенное заимствование форм выражения. Иноязычные формы, модели красивой словесности наводняют русский литературный язык.

Действительно, уже не только французская словесность представляется единственным примером для подражания. Пушкин в поиске источников для развития национальной словесности разбирает литературу различных народов и убеждается, что нет оснований для того, чтобы отказывать русской словесности в достаточной поэтической силе: «Не решу, какой словесности дать предпочтение, но имеется у нас собственный язык; храбрее! — обычаи, история, песни, сказки — и проч.»3

В 1823—1824 гг. в письмах П.А. Вяземскому он развивает эту идея и, снова говоря о словесности, имеет в виду поэзию, причем поэзию романтическую, высвобожденную от канонов классицизма: «Все, что ты говоришь о романтической поэзии, прелестно, ты прекрасно сделал, что первый возвысил за нее голос — французская заболевание умертвила б отечественную отроческую словесность»4, и: «…я хотел бы покинуть русскому языку некую библейскую похабность.

Я не обожаю видеть в первобытном отечественном языке следы французской утончённости и европейского жеманства. простота и Грубость более ему пристали. Проповедую из внутреннего убеждения, но по привычке пишу в противном случае»5.

Это внутреннее несоответствие, выраженное последней фразой, идеально характеризует отношение Пушкина к французской словесности и к ее роли в развитии русской словесности.

1 Пушкин А.С. Поли. собр. соч. Т. 7. С. 527.

2 В том месте же. С. 533.

3 В том месте же. С. 527.

4 Пушкин А.С. Поли. собр. соч. Т. 10. С. 55.
-1 В том месте же. С. 76.

В поэтическом творчестве Пушкин расценивал влияние французской словесности как помеху, как плохую привычку. Он был уверенный в потенциальном превосходстве русского над французским в поэтической речи. А уже в 1836 г. в одной из последних собственных работ «Вывод М.Е.

Лобанова о словесности и духе, как зарубежной, так и отечественной» Пушкин с полной уверенностью говорит, что русская поэзия «осталась чужда влиянию французскому; она более и более дружится с поэзиею германскою и гордо сохраняет собственную независимость от требований и вкусов публики»1. Это разрешает сделать вывод о том, что скептически относится Пушкин в основном к французской поэзии, французским традициям стихосложения, ясным свойствам французского языка как раз в поэтической речи. В данной сфере он стремился к полному освобождению русской поэзии, русского поэтического слога от французского действия.

Но для Пушкина существовала и еще одна словесность — русская проза и язык русской прозы. По отношению к ней французская словесность игралась пара иную роль.

В конце первой трети XIX в. проза в Российской Федерации еще не стала жанром, равноправным с поэзией. Пушкин много раз сетует на ее недостаточную отработанность и в качестве одной из обстоятельств ее несовершенства снова же именует влияние французского языка. Но это влияние уже совсем иного свойства: в случае если в поэзии следование французским примерам — это следование литературной моде, то в прозаической речи положение иное: русское просвещенное общество неимеетвозможности полноценно изъясняться по-русски.

Французский язык принят в личной и официальной переписке, самые различные идеи легче высказывать по-французски. Так, с одной стороны, леность и привычка заставляют обращаться к французскому языку, что, очевидно, замедляет развитие русского прозы. С другой — недостаточное развитие русского прозы в отличие от поэтического языка не разрешает применять его в качестве единственной и полноценной формы общения.

В заметках «О предисловии г-на Лемонте к переводу басен И.А. Крылова» Пушкин отмечает, что «ученость, философия и политика еще по-русски не изъяснялись; метафизического языка у нас вовсе не существует»2. Язык прозы необходимо было создать, и Пушкин принимается за это по большей части в 30-е годы, в то время, когда им уже были написаны главные произведения художественной и исторической прозы.

Т. 7. С. 405.

1 Пушкин А.С. Поли. собр.

2 В том месте же.

Необходимость развития русской словесности в области научной прозы признавали не все современники Пушкина. В данной связи весьма интересно отыскать в памяти достаточно резкую отповедь Пушкина известному переводчику Н. Полевому в критической статье «История русского народа. Произведение Николая Полевого», размещённой в 1830 г. «Господин Полевой, — пишет Пушкин, — в собственном предисловии очень искусно позволяет заметить, что слог в истории имеется дело очень второстепенное, в случае если уже не совсем излишнее…

По крайней мере, слог имеется самая не сильный сторона Истории русского народа… мастерство писать до таковой степени чуждо ему, что в его произведении картины, мысли, слова, все обезображено, перепутано и затемнено»1.

Заботясь о совершенствовании русского прозы, Пушкин достаточно высоко оценивал роль французского влияния на русскую словесность. Уже в 1825 г. в письме Вяземскому он писал: «Ты прекрасно сделал, что заступился за галлицизмы. Когда-нибудь должно же вслух заявить, что русский метафизический язык находится у нас еще в диком состоянии.

Дай всевышний ему когда-нибудь появиться наподобие французского (ясного правильного языка прозы, т.е. языка мыслей)»2. Влияние же на развитие русской словесности появилось как раз через переводы.

Пушкин обращается к переводу во все периоды собственного творчества. Он переводил произведения французских поэтов Юноши и Шенье, Вольтера и Мериме, итальянцев Ариосто и Альфери, латинских авторов Катулла, Горация, Ювенала, поэмы и баллады Мицкевича, драматургию Шекспира и поэзию Байрона. Перед смертью Пушкин занимался переводом прозаической историко-мемуарной литературы.

Он трудился над переводом «Металлической Записок» и «маски бригадира Моро де Бразе» Вольтера.

В переводах Пушкина с французского «пели перевода… ведут не столько к передаче подлинника, сколько к обогащению языка, на что делается перевод», отмечал Б. В. Томашевский3. Пушкин часто вводил в собственную обращение французские заимствования, и переводил на русский язык выражения и французские слова, стараясь подобрать им самые точные эквиваленты.

Прямые заимствования из французского в форме транскрипций у Пушкина видятся не так уж довольно часто. Многие из французских слов, употреблявшихся им в русской транскрипции, так и не задержались в русском языке. Одни из них были переведены и заменены русскими эквивалентами (бон-мо — изречения,

1 Пушкин А.С. Полн.собр. соч. Т. 7. С. 139.

2 В том месте же. Т. 10. С. 153.

3 Томашевский Б. В. французская литература и Пушкин // Литературное
наследство. Т. 31-32. М, 1937. С. 11.

любитель — любитель, регулы — месячные и пр.), другие ушли из языка, не покинув соответствий (репортуюсь, прюдство и пр.).

Основной же формой обогащения языка русской прозы за счет французского для Пушкина был перевод, поиск эквивалентных форм в родном языке время от времени методом развития значений русских слов. Часто, отыскав эквивалент, что казался ему наиболее подходящим, но все же сомневаясь в его точности, Пушкин додавал в скобках французское слово либо выражение.

Так в обиход письменной речи вводились многие словосочетания и русский слова, значения которых требовалось уточнить посредством прекрасно привычных французских слов: преувеличение (exageratiori), влияние (ascendant), рассуждение (discussion), простонародность (vulgarite), народный [поэт] (populaire et national), публичные лица (hommes publics), довольство (confort), притворный (force}, занимательность (interef), творчество (fantaisie), понятие о чести (point d’honneur), вольнолюбивый (liberal) и др. Большая часть из них усвоены современным языком, кое-какие мало видоизменились (ср. публичные лица — публичные деятели), какие-то заменены вторыми, напр.: восстановление (Restauration) — совр. Реставрация, отдельные слова из предложенных Пушкиным переводов с французского не задержались в русском языке, напр.: простомыслие (niaiserie),

Весьма интересно отношение Пушкина к собственным новшествам. Кое-какие из них кажутся ему пара неуклюжими. Так, по поводу слова вольнолюбивый, которое не пришлось по нраву цензуре в стихотворении «Чаадаеву» (В стране, где я забыл тревоги прошлых лет), Пушкин писал издателю журнала «Сын Отечества» Н.И.

Гречу: «Жаль мне, что слово вольнолюбивый ей не нравится: оно так прекрасно высказывает нынешнее liberal, оно прямо русское, и правильно почтенный А.С.

Шишков даст ему право гражданства в собственном словаре, вместе с шаротыком и с топталищем»1. Позднее он снова применял это слово в «Евгении Онегине»: «Он из Германии туманной / Привез учености плоды: / Вольнолюбивые грезы». Но в этом тексте слово вольнолюбивый уже достаточно очень сильно отличалось от французского liberal (благоприятное отношение к личным свободам) и означало вольнодумство и свободомыслие.

В современном русском языке прилагательное вольнолюбивый характеризует рвение к свободе, а значение вольнодумства сохранилось как устаревшее в заимствованном из Французского слове либеральный.

Один из дорог развития языка русской научной прозы Пушкин видел в переводческой перифразе. В этом его взоры близки

Пушкин А. С. Полн. собр. соч. Т. 10. С. 31.

взорам на перевод реформатора французского языка Жака Амио. В письме И.В. Киреевскому в 1832 г. Пушкин призывал избегать ученых терминов: «старайтесь их переводить, другими словами перефразировать: это будет и приятно неучам и полезно отечественному мл аде н чествующем у языку»1.

Переводы Пушкина не только обогатили русский язык словосочетаниями и отдельными словами. Они привнесли в русскую культуру и кое-какие «крылатые выражения». Обратимся к известному изречению «Переводчики — почтовые лошади просвещения».

Это высказывание, опубликованное под рубрикой «Заметки и афоризмы различных годов», датировано 1830 г. и не сопровождается никакими комментариями.

Но, открыв книгу «История перевода на Западе» (Histoire de la traduction en Occident) теории перевода проблем и бельгийского исследователя истории Ван Офа (Henri Van Hoof), написанную в 1990 г., мы обнаруживаем в качестве эпиграфа следующую фразу: «Les traducteurs sont без сомнений chevaux de trait de la civilisation» (букв.: «Переводчики — упряжные лошади цивилизации»), с подписью: Жозеф де Местр (Joseph de Maistre). Жозеф Мари де Местр (1763—1821) — видный французский политический деятель, публицист и философ, создатель книги «Петербургские вечера»; Пушкин упоминает о нем в «Записках Самсона», опубликованных кроме этого в 1830 г. Это говорит о том, что творчество де Местра Пушкину было знакомо.

структуры высказываний и Аналогия образа де Местра и Пушкина очевидны. Первичность высказывания де Местра также не вызывает сомнений, даже в том случае, если сравнить лишь даты: книга де Местра была опубликована во Франции в год смерти ее автора, а высказывание Пушкина относится только к 1830 г. Более того, анализ высказывания де Местра разрешает найти увлекательные подробности, касающиеся значений слов trait и civilisation, т.е. тех слов, каковые и создают различия во французском и русском высказываниях и разрешают усомниться в том, что афоризм Пушкина имеется не что иное, как перевод афоризма де Местра.

Французское словосочетание cheval de trait свидетельствует упряжная лошадь, т.е. лошадь, предназначенная тащить повозки (cf.: cheval, bete de trait, destines a tirer une voiture2). В этом значении слово trait восходит к устаревшему переходному глаголу traire, уступившему место в современном французском языке глаголу tirer (тащить, тащить). Слово trait в прошлом имело и еще одно значение, восходящее к тому же глаголу traire, но уже в непереходной форме, в частности связующее звено, посредник. Так, во француз-

1 Пушкин А. С. Поли. собр. соч. Т. 10. С. 404.

2 Lc Petit Robert. Paris, 1970. P. 1812.

ском выражении cheval de trait угадывается не только мысль передвижения в карете (повозке), но и мысль посредничества, установления связи между городами, людьми и т.п. Те же идеи обнаруживаются в русском выражении почтовые лошади, поскольку во времена Пушкина почтовыми назывались лошади, на которых осуществлялась регулярная перевозка пассажиров в конных экипажах, пребывавшая в ведении учреждений связи.

Более того, русское прилагательное упряжной также связано с этими перевозками, поскольку слово упряжка в прошлом обозначало кроме всего другого еше и расстояние, которое проезжали в большинстве случаев, не меняя и не кормя лошадей. Исходя из этого возможно сделать вывод о том, что почтовые лошади — в полной мере подходящий контекстуальныи (несловарный) вариант перевода французского словосочетания chevaux de trait в данном высказывании.

не меньше увлекательным представляется и соотношение значений французского слова civilisation у де Местра и русского просвещение у Пушкина. Словарный эквивалент французского слова civilisation — цивилизация, культура — не разрешает поставить символа переводческого равенства между этим словом и русским словом просвещение.

Но французское слово в качестве первого значения, зарегистрированного во французском языке с 1734 г. и вынесенного в словарной статье на первое место (т.е. первого и с этимологической, и с семантической точек зрения), имеет продвижение вперед, развитие, прогресс, т.е., как и слово просвещение, имеет семантику действия, прогрессивного развития. Значение же цивилизации, культуры показалось позднее и зарегистрировано во французском языке только в 1828 г. Возможно высказать предположение, что это французское слово было известно Пушкину только в первом, сейчас устаревшем значении, семантически, непременно, связанном со словом просвещение.

Подтверждением этому могут служить следующие рассуждения Пушкина. Разбирая темперамент действия французского языка на русский в статье «О предисловии г-на Лемонте к переводу басен И.А. Крылова», Пушкин писал: «Приводя в пример судьбу этого (французского. — Н.Г.) прозаического языка, г. Лемонте говорит, что и отечественный язык, не столько от своих поэтов, сколько от прозаиков, обязан ожидать европейской собственной общежи-тельности.

Русский переводчик оскорбился сим выражением; но в случае если в подлиннике сообщено civilisation Europeenne, то сочинитель чуть ли не прав. Допустим, что русская поэзия достигла уже высокой степени образованности: просвещение века требует пищи Для размышления, умы не смогут ограничиваться одними играми воображения и гармонии, но ученость, философия и политика

еще по-русски не изъяснялись»1. Пушкин проводит очевидную параллель между просвещением века и тем, что обозначено французским словом civilisation. Слова же цивилизация, заимствованного, кстати, из французского, в русском языке в то время еще не было.

Более того, в русском языке оно не восприняло первого значения французского этимона и перешло только с более поздним значением, с которым и функционирует в современном русском языке.

Исходя из этого слово просвещение в полной мере могло быть избрано Пушкиным в качестве переводного эквивалента французского слова.

Так, имеется все основания высказать предположение, что «крылатое выражение» о переводчиках — успешный перевод фразы француза де Местра. Кое-какие современные исследователи считают, что фраза де Местра характеризует переводчиков с известной долей иронии2. В ней возможно заметить определенную иронию, поскольку концепт «лошади» неизменно ассоцируется с изнурительным, а довольно часто и неблагодарным трудом.

Но и в этом случае ирония касается, скорее, не труда переводчиков, а отношения общества к этому труду, пренебрежения к тем, кто несет новые знания, просвещение. Пренебрежение это позвано не неумением переводчиков, не их необразованностью и бесталлантностью, а только тем, что они перевыражают то, что было кем-то уже сообщено. Монтескье в «Персидских письмах» вынес вердикт переводчикам: «Если вы все время переводите, вас не будут переводить ни при каких обстоятельствах».

Пушкин повторил эту идею, но уже в персонифицированной форме: «Жуковского перевели бы все языки, в случае если б он сам менее переводил»3. Он записал броское выражение о «почтовых лошадях», быть может, собираясь использовать его в какой-либо работе: он часто переносил в собственные произведения французские фразеологические формулы. Как отмечала О. Холмская, «это было законное присвоение русскому поэтическому языку оборотов французской лирики»4.

В 1836 г. в ответ на полемику, развернувшуюся в британских и французских изданиях по поводу перевода «Потерянного рая» британского поэта XVII в. Джона Мильтона, сделанного в том же году французским поэтом Рене де Шатобрианом (1768—1848), Пушкин начал писать статью «О Мильтоне и Шатобриановом

1 Пушкин А.С. Поли. собр. соч. Т. 7. С. 30—31.

2 Ср.: «Отношение Пушкина к переволу было далеко не таким восторжен
ным, как в большинстве случаев изображают историки перевода. Не просто так в его записях
сохранился перевод иронической, в сущности, фразы Жозефа де Местра: Пе
реводчики — почтовые лошади просвещения». Левин Ю. Об историзме в под
ходе к истории перевода // Мастерство перевода. М., 1962. С. 391.

3 Пушкин А, С. Поли. собр. соч. Т. 7. С. 19.

4 Холмская О. Указ. соч. С. 306.

переводе Потерянного рая». В поле зрения Пушкина попадает уже не французская словесность, задержавшая, согласно его точке зрения, движение развития русского поэтического мастерства, а французская манера перевода, которая кроме этого без шуток оказала влияние на перевод художественных произведений в Российской Федерации.

Пушкин с нескрываемым сарказмом говорит о французской переводческой традиции исправительных переводов, традиции тех самых «красивых неверных», которая расцвела во Франции в XVII в. в отношении хороших произведений и была перенесена в XVIII в. на произведения современников, «соседей» французов. «Продолжительное время, — пишет он, — французы пренебрегали словесностию собственных соседей. Уверенные в собственном превосходстве над всем человечеством, они ценили славных писателей зарубежных относительно меры, как отдалились они от правил и французских привычек, установленных французскими критиками.

В переводных книгах, изданных в прошлом столетии, нельзя прочесть ни одного предисловия, где бы не пребывала неизбежная фраза: мы думали угодить публике, а с тем совместно сделать одолжение и отечественному автору, исключив из его книги места, каковые имели возможность бы обидеть образованный вкус французского читателя… вот к чему ведет невежественная страсть к народности!..»1 В этом высказывании, идеально характеризующем эру «красивых неверных» во французском переводе, особенный интерес вызывает, но, последняя идея о народности. Так как категория народности обширно обсуждалась в XIX в., особенно в первой половине, и частенько касалась народности перевода.

Что имел в виду Пушкин, говоря о фальшивом рвении французских переводчиков к народности? Создается чувство, что народность у Пушкина — не что иное, как перевод французского popularite, показавшегося во французском языке в середине XVIII в. и обозначавшего факт признания, любви народа либо солидного числа людей, т.е. понятие, которое на данный момент обозначается в русском языке словом популярность.

Отыскав в памяти обстановку во Франции в XVII—XVIII вв., возможно высказать предположение, что речь заходит как раз о рвении переводчиков завоевать признание и любовь читателей, прививая им литературный вкус, выработанный в салонах, т.е. утвердить в обществе нормы красивой словесности. В действительности, французские писатели, уверенный в том, что их литература и язык достигли полного совершенства, старались показать это совершенство всем читателям, делая идеальными, с их точки зрения, в переводах произведения, созданные изначально на вторых, менее

Пушкин А. С, Поли. собр. соч. Т. 7. С. 487.

развитых языках. Доказав в XVII в. превосходство французского языка над хорошими, они уже без особенного стеснения стали убеждать читателя в превосходстве французского над современными.

Но в начале XIX в., согласно точки зрения Пушкина, обстановка во французском переводе изменилась. Изменился в первую очередь читатель. Ему уже стали увлекательны чужестранцы не переодетыми во французов, а такими, как они имеется. «От переводчиков стали требовать более верности и менее усердия и щекотливости к публике, захотели видеть Данте, Сервантеса и Шекспира в их собственном виде, в их народной одежде и с их природными недочётами»1.

Соответственно изменилась и критика перевода.

И критики, и читатели задумались, как совершенно верно могуг они делать выводы о зарубежных авторах по выполненным ранее французским переводам. Изменилось и отношение к переводу, правильнее, к задачам перевода и к нормам перевода, к категории переводческой верности. Перевод получает, так сообщить, этнографическую значимость.

В один момент появляется интерес и к тому, как чужой мир отражается в чужом языке, чем занимательна иноязычная словесность.

В это время и появляется перевод поэмы Мильтона «Потерянный эдем», сделанный Шатобрианом, что не только делает перевод, но и предпосылает ему собственные комментарии, в противном случае говоря, «играется в открытую». Разъясняя избранную им для этого произведения стратегию перевода, он признает, что буквальный перевод постоянно представлялся ему самым лучшим. Подстрочный перевод был бы полным совершенством, если бы возможно было убрать из него все, что имеется в нем дикого2.

Пушкин с весёлым удивлением комментирует данный фрагмент комментариев французского поэта: «Сейчас (пример неслыханный!) первый из французских писателей переводит Мильтона слово в слово и объявляет, что подстрочный перевод был бы верхом его искусства, в случае если б лишь оный был вероятен! Таковое смирение во французском писателе, первом мастере собственного дела, должно было очень сильно изумить поборников исправительных переводов и, возможно, будет иметь громадное влияние на словесность»3.

Как в большинстве случаев, последний тезис выясняется самые интересным и значимым. Кроме того не переводческая деятельность в целом, а только изменение переводческой манеры уже способно повлиять на словесность. Так, Пушкин, скептически относившийся к переводу, по сути, признает важное влияние перевода на развитие словесности.

1 Пушкин А.С. Полн.собр. соч. Т. 7. С. 488.

2 См.: Horguelin P.A. Op. cit. P. 161.

-] Пушкин А.С. Полн. собр, соч. Т. 7. С. 488.

Восторженное отношение Пушкина к опыту Шато-бриана может иметь различные объяснения. А.В. Федоров полагал, что подобное отступление от переводческой традиции XVIII в., которая во многом диктовалась парижской модой, было обусловлено политической обстановкой в Европе.

По окончании поражения франции в наполеоновских войнах во многих государствах, в особенности в Российской Федерации, случился подъем национального самосознания. Париж прекратил играть роль безотносительного диктатора в литературном творчестве. Возрос интерес писателей как к национальному прошлому собственной страны, так и к творчеству вторых народов1.

Быть может, Федоров прав, показывая на эту обстоятельство отхода от моды исправительных переводов. Косвенно подтверждает это и характерная для той поры волна «очищения» русского, предполагавшая, не считая всего другого, искоренение французских заимствований из научных и особых терминологий. Так, составители Военно-энциклопедического лексикона 1854 г. настоятельно советовали воздержаться от потребления таких, к примеру, военных терминов, как деплояда, детоирование, деплои-ровать, дублировавших русские термины развертывание, развертывать.

Но обстоятельство отхода от «исправительного», чрезмерно вольного перевода, на мой взор, не только в политике. Необходимо помнить и того, что в случае если в какой-либо отрасли знаний борются две противоположные тенденции, а в переводе это тенденции к буквальному и свободному переводу, то в определенные исторические периоды более сильной выясняется одна из тенденций, после этого она уступает место собственной противоположности, и без того происходит неизменно, не смотря на то, что возврат сопровождается необходимыми качественными трансформациями, т.е. происходит как бы уже на как следует другом уровне.

Очевидно, и в XIX в. сохранились кое-какие черты, характерные «исправительному» переводу XVIII в. Отдельные же черты перевода-переделки: сокращения, перестановки, добавления, адаптации под национальную специфику переводящей культуры — бытуютв переводах художественной литературы. Вместе с тем для литературного перевода середины XIX в. уже характерно рвение к громадной точности, к сохранению в переводе самобытности оригинала, желание передать все своеобразие той эры, того народа, той культуры, с которыми он знакомит читателя перевода.

Шатобриан сохранял надежду, что его перевод, если не будет признан через чур неудачным, сможет произвести революцию в перевод-

См. : Федоров А.В. Указ соч. М„ 1963. С. 29.

ческой практике. «Во времена Д’Абланкура, — писал он, — переводы именовали красивыми неверными. С того времени мы видели большое количество неверных, каковые далеко не всегда были красивыми. Возможно, мы осознаем, что верность, даже в том случае, если ей и недостает красоты, имеет собственную цену»1.

В рассуждениях Пушкина по поводу комментариев Шатобриа-на снова всплывает вопрос о возможностях буквального перевода. Пушкину удается сформулировать кое-какие положения неспециализированной теории перевода, каковые, не отличаясь новизной, в известной степени отражают представления о переводе в Российской Федерации в первой половине XIX в. Восхищаясь по поводу перевода Шатобриана, противопоставившего себя главной тенденции в переводе и загладившего вину вторых писателей Франции, представивших Мильтона в некрасивом, практически карикатурном виде, Пушкин одновременно с этим признает, что Шатобриан совершил «труд тяжелый и неблагодарный, незаметный для большинства читателей и что возможно оценен двумя, тремя знатоками»2.

В этом высказывании четко проявляется низкая оценка социальной значимости буквального перевода, его очень узкой адресности. Пушкин, по сути, повторяет то, о чем писали Удар де ля Мот, Гердер и многие другие европейские критики перевода, различавшие две его разновидности — буквальный и свободный — и четко сознававшие различное публичное назначение каждой из них.

На какую же революцию в переводческой практике сохранял надежду Шатобриан и из-за чего Пушкин полагал, что перевод Шатобриана способен оказать важное действие на словесность? Быть может, и французский поэты и русский думали о том, что перевод Шатобриана может открыть новую эру в переводе, ту самую третью эру, в то время, когда перевод достигает собственной высшей стадии.

Так как положение о трех эрах перевода и соответственно о трех (а не двух) типах перевода, сформулированное Иоганном Вольфгангом Гёте в «Западно-восточном диване», в полной мере могло быть им известно. Гёте располагал три типа перевода в исторической плоскости. Первый тип, исторически предшествующий остальным, представляет собой прозаический перевод поэтических произведений, благодаря которому читатели знакомятся с чужой действительностью, выраженной в привычных им понятиях.

На следующем этапе переводчики уже стараются продемонстрировать все проявления чужой действительности. Но в действительности они осваивают только дух чужого автора, чужой культуры и передают его в духе собственной культуры. Французы, отмечал германский поэт, приспосабливают

не только зарубежные слова к своим, вместе с тем эмоции, мысли и паже предметы. Но нельзя продолжительно пребывать ни в убогости, ни в совершенстве, поскольку всякое изменение неизбежно влечет за собой второе, исходя из этого наступает третий, верховный и последний, период, в то время, когда переводчики стремяться сделать текст перевода во всем тождественным оригиналу.

Такие переводы сперва встречают сопротивление публики, поскольку переводчик, совершенно верно следующий за подлинником, отказывается в большей либо меньшей степени от собственной национальной оригинальности. Вкус публики обязан еше дорасти до оценки и понимания для того чтобы перевода. Гёте полагал, что в литературе эти три типа перевода смогут наступать и в обратной последовательности, и сосуществовать в один момент.

Но в любых ситуациях с позиций развития концепции перевода они развертываются в данной последовательности, замыкая круг. Как раз исходя из этого третий тип перевода представляет собой не только высшую, но и последнюю стадию перевода. Рвение переводчика максимально отождествить текст перевода с текстом оригинала ведет к подстрочному переводу, что, по словам Гёте, максимально облегчает познание чужого.

Это приближает третий тип перевода к первому, примитивному, и так круг, в котором происходит переход от чужого к собственному и от известного к малоизвестному, замыкается1.

В.Г. Белинский в критической статье «Гамлет, принц датский. Драматическое представление.

Произведение Виллиама Шекспира.

Перевод с английского Николая Полевого» в известной степени развивает идеи Гёте. Но он снова возвращается к двухчастной оппозиции, противопоставляя поэтический перевод переводу художественному.Он как бы исключает из типологии первый, примитивный, тип перевода. В его двухчастной структуре остаются только перевод (вольный) и поэтический перевод художественный, где «не позволяется ни выпусков, ни прибавок, ни трансформаций.

В случае если в произведении имеется недочёты — и их должно передать правильно. Цель таких переводов имеется — заменить по возможности подлинник для тех, которым он недоступен по незнанию языка, и дать им возможность и средство наслаждаться им и делать выводы о нем»2. Поэтический перевод рекомендован для широкой публики, и его правила совсем иные, поскольку и цель его другая — познакомить широкого читателя с чужой действительностью, познакомить с зарубежным автором. «Если бы искажение Шекспира было единственным средством для ознакомления его с отечественной публикой, — и при таких условиях не для чего было б церемониться; искажайте смело, только бы успех оправдал ваше намерение: в то время, когда

1 См.: Horguelin P.A. Op. cit. R 162.

2 Пушкин А.С. Поли. собр. соч. Т. 7. С. 496.

1 См.: Копанев П.И. Указ. соч. С. 189-192.

2 Цит. по: Русские писатели о переводе. М.

I960. С. 198.

две, три а также одна пьеса Шекспира, хотя бы искаженная вами, упрочила в публике возможность и авторитет Шекспира лучших, полнейших и вернейших переводов той же самой пьесы, вы сделали великое дело, и переделка и ваше искажение в тысячу раз лучше уважения, нежели самый верный и добросовестный перевод, если он, не обращая внимания на все собственные преимущества, более повредил славе Шекспира, нежели распространил ее»1. Не в этом ли высказывании Белинского кроется ключ к пониманию требования «народности» литературы, столь распространенного в XIX в. и России.

Но Шатобриан, по всей видимости, не стремился к таковой народности. Возможно высказать предположение, что он разглядывал собственный революционный переводческий опыт как раз как начало нового, третьего (по типологии Гёте), этапа в истории французского перевода, в то время, когда целью выясняется создание художественного перевода, максимально приближенного к оригиналу. Быть может, так же оценивал труд французского поэта и Пушкин.

Но восхищения текст перевода, выполненный в данном ключе, у Пушкина не позвал. «Нет сомнения, — пишет он, — что, стараясь передать Мильтона слово в слово, Шатобриан, но, не смог соблюсти в собственном преложении выражения и верности смысла»2. Пушкин сомневается в состоятельности подстрочного перевода. Он восхищается опытом Ша-тобриана, противопоставившего собственную работу тенденции французских переводов-переделок, но достаточно скептически относится к возможностям подстрочника. «Подстрочный перевод ни при каких обстоятельствах не может быть верен», — заявляет он и приводит прекрасно узнаваемый довод о непохожести языков: «Любой язык имеет собственные обороты, собственные условленные риторические фигуры, собственные усвоенные выражения, каковые не смогут быть переведены на другой язык соответствующими словами»3.

И потом Пушкин высказывает собственный суждение о взаимосвязи манеры перевода и выразительной силы и уровня развитости языка перевода, его чувствительности к вторым языкам. Чем выше восприимчивости и уровень выразительности переводящего языка, тем больше у переводчика возможностей приблизиться к отождествлению перевода с оригиналом. Пушкин ставит в данной

1 В том месте же.

2 Пушкин А. С. Поли. собр. соч. Т. 7, С. 496.

•* В том месте же. Ср. Дю Белле: «И я ни при каких обстоятельствах не поверю, что возможно все это прекрасно усвоить при помощи переводов, по причине того, что нереально передать все это с той же грацией, с какой сделал это сам создатель; тем более что любой язык имеет что-то характерное лишь ему, и если вы попытаетесь передать это на втором языке, выполняя законы перевода, каковые заключаются в том. дабы не выхолить за рамки, установленные автором, ваш перевод будет принужденным, холодным и лишенным грации» (Дю Белле Ж. Указ. соч.

С. 242).

способности русский язык выше французского: «В случае если уже русский язык, столь эластичный и замечательный в собственных средствах и оборотах, столь переимчивый и общежительный в собственных отношениях к чужим языкам, не может к переводу подстрочному, к преложснию слово в слово, то как именно язык французский, столь осмотрительный в собственных привычках, столь пристрастный к своим преданиям, столь неприязненный к языкам, кроме того ему единоплеменным, выдержит таковой опыт, в особенности в борьбе с языком Мильтона, этого поэта, всё совместно и изысканного и простодушного, чёрного, запутанного, ясного, своенравного, и храброго кроме того до бессмыслия?»1

выразительные возможности и Способ перевода переводящего языка опять выясняются в прямой зависимости друг от друга. Но зависимость, установленная Пушкиным, не совсем та, что мы замечали у французских переводчиков, авторов «красивых неверных».

Французы думали, что подражание хорошим примерам, заимствование ясных средств у хороших языков, характерные французскому переводу перед тем, как французский язык купил совершенство, предполагали верное следование уникальным произведениям. Совершенство французского языка, его логичность, лаконичность и ясность разрешили французским переводчикам отойти от оригиналов, исправлять и переделывать их. В противном случае говоря, чем выше уровень словесности на переводящем языке, тем больше прав у переводчика по переработке текста оригинала, тем дальше может он отойти от него.

У Пушкина мы видим обратную зависимость: чем не сильный ясные возможности переводящего языка, тем меньше у переводчика шансов приблизиться к оригиначу. Такое представление зввисимости между манерой и языком переводить перекликается с позицией Лейбница, что еще в XVII в. утверждал, что достаток языков проверяется в переводе, что, «пожалуй, тот язык есть самым богатым и самым эргономичным, что оптимальнеесможет обеспечить дословный перевод и что в состоянии направляться оригиналу ход за шагом»2.

Позиция Пушкина по отношению к ее зависимости и манере перевода от уровня развития языка выясняется близкой и вторым русским писателям и филологам.

В середине XIX в. переводчик произведений Диккенса, Тек-керея и других британских авторов И.И. Введенский, произведя только узкий сравнительный лингвистический анализ

1 Пушкин А.С. Поли. собр. соч. Т. 7. С. 497.

2 Leibnitz J.G, Unvorgreifliche Gedanken, bctrefiend die Ausubimg und Verbessc-
rung dcr Teutschen Sprache. Цит. по: Копанев П.И. Указ. соч. С. 159.

британского и русского языков и продемонстрировав асимметрию их синтаксических совокупностей, утверждал идеальную «невозможность буквального русского перевода с европейских языков». Но в отличие от Пушкина его отношение к русскому языку и его ясным свойствам было не столь оптимистичным.

Отмечая яркий язык и живой Теккерея, он утверждал, что «русский переводчик неизбежно и обязательно сотрёт с лица земли колорит этого писателя, в случае если начнёт переводить его, не говорю практически (что нереально), но по крайней мере через чур близко к оригиналу, из предложения в предложение. Увидим еще, что русский язык находится в ранней поре собственного развития, в это же время как тевтонские и романские языки в далеком прошлом пережили данный период»1.

Введенский отмечает и асимметрию леке и ко-семантических совокупностей русского и европейских языков: русский язык более конкретный если сравнивать с ними. Так, вывод Введенского в полной мере честен и современен, в частности: асимметрия языков, отмечаемая на всех уровнях языковой совокупности (в частности, синтаксической и лексико-семан-тической) есть препятствием для перевода «близко к тексту» и стимулирует свободный перевод.

Заблуждение Введенского только в том, что он вычисляет такое положение временным и сохраняет надежду, что когда-либо в будущем русский язык сможет достигнуть того же уровня ясности, что и западные языки, и тогда возможно будет возвратиться к переводам тех же произведений и приблизить их к оригиналу. Более честной оказывается точка зрения Дю Белле, Пушкина, Белинского2, вычислявших межъязыковую асимметрию постоянным свойством любой пары языков, оказывающихся в соприкосновении при переводе.

Той же точки зрения, что и Введенский, придерживался его современник А.В. Дружинин. Переводчик и литературн

Израильская клиника — везде есть шо полечить | Вечерний Квартал 2017


Удивительные статьи:

Похожие статьи, которые вам понравятся:

  • Прекрасные, но… неверные

    XVII век во Франции — это век вкуса, разума и галантности. В один момент — это век женских салонов, диктовавших обществу «правила изысканных манер». Как…

  • Критика французской академии

    В 1635 г. во Франции выходит в свет обращение одного из первых 17 участников Французской академии Клод а-Гаси ара Ваше де Мези-риака «О переводе», в…

  • Глава 6 перевод и словесность

    Вконце XVIII в. Иоганн Готфрид Гердер, ратуя за литературы и самобытность языка, именует перевод в качестве обстоятельства «порчи» национального языка….

  • Русская баня во французских окопах

    Франция, столь популярная в Российской Федерации в течении XIX века, к началу Первой Мировой стала пристанищем громадного количества русских эмигрантов….

Вы можете следить за комментариями с помощью RSS 2.0 ленты. Комментарии и трекбеки закрыты.

Comments are closed.